Вообще немцам, что сейчас потихоньку вползали в подготовленную для них ловушку, очень сильно не повезло. Не повезло им в том плане, что особенности местности близ Луковец позволили всего одному взводу танков и одному батальону моторизованной пехоты устроить здесь натуральный огневой мешок.
Чтобы выйти на путь к Красному, немецкой колонне предстояло совершить на практически открытой местности три последовательных поворота на 90 градусов каждый — так тут были устроены дороги.
В итоге, выходило, что на каждом из участков пути, идущих после этих поворотов, вражеские танки подставляли борт, а то и корму под пушки одной из пар КВ-1, расставленных этаким полукругом на дистанции примерно 1 километра друг от друга. Причём общая протяжённость дороги, находящейся под прицелом советских танкистов, составляла при этом не менее 7 километров. А на таком протяжённом пути спокойно мог уместиться целый танковый полк Вермахта — то есть практически все танки их любой танковой дивизии, в которой и существовал всего 1 танковый полк, облепленный «для массы и многозадачности» всевозможными вспомогательными подразделениями.
Так что при очень-очень большом везении всего один небольшой засадный отряд тяжёлых танков всего в одном сражении мог бы разделать под орех всю основную ударную силу 7-й танковой дивизии Вермахта.
В этом-то и состоял главный риск, на который пошли немецкие генералы, решившие гнать свои танковые и моторизованные части вперёд, без оглядки на отстающую пехоту. Слишком уж много подобных — удобных для организации засад, мест оставляли они практически без всякой охраны в своём тылу, рассчитывая на то, что советские войска охраны тыла окажутся рассеяны, как их внезапными ударами, так и налётами бомбардировщиков Люфтваффе, и в итоге не смогут оказать организованного сопротивления.
Что, в принципе, и произошло в той истории, кою знал один единственный человек во всём мире. И чего уж точно не должно было произойти точь-в-точь здесь и сейчас. Зря что ли «обновлённый» Павлов, зачастую жертвуя многими прочими направлениями своей обязательной для командующего ЗОВО деятельности, изначально уделял столь много внимания именно созданию инструментов выбивания вражеской авиации и усилению противотанковой обороны там, где немцы по его замыслам обязаны были уткнуться в непреодолимую стену.
Теперь же наступало время пожинать плоды своих усилий. Усилий не только последних 12 дней, но и тех многих месяцев, что некогда ушли у пенсионера Григорьева на подготовку к написанию очередного цикла своих книг в жанре альтернативной истории.
Всё же, окажись он в этом времени без целенаправленно собранных когда-то сведений о начале Великой Отечественной войны, без обдуманных в спокойной обстановке и отшлифованных в спорах с самим собой замыслов, без чёткого понимания того, что делать в первую очередь, а чем можно пожертвовать — у него не вышло бы претворить в жизнь и десятой доли того, что уже было сделано его стараниями.
Но… всё произошло, как произошло, и потому ныне оставалось не провалить с треском собственные же начинания.
— Есть, товарищ генерал армии! — довольно сверкнул глазами Зайцев, принявшись дублировать полученный приказ радисту.
А пока экипаж готовился к бою, сам Павлов продолжал терзаться мыслями, был ли он прав, настояв-таки, на своём личном присутствии близ этой деревушки.
С одной стороны, он аж кушать не мог, как желал лично пустить кровь врагу. Сам! Своими собственными руками! Пусть хотя бы отдавая приказы экипажу КВ-1! Это в нём «бесновалась» частичка пришельца из будущего — обычного рядового советского человека, выросшего на чувстве гордости за свой народ, сумевший одержать верх над столь грозной силой. Потому и залез в этот танк, хотя мог бы сейчас сидеть, как минимум, километрами 8-ю севернее, где они оставили свои тыловые части и штаб 26-ой танковой дивизии.
С другой же стороны, он совершенно чётко понимал, что ему, как командующему всего фронта, здесь уж точно не место. Не по чину ему было сражаться почти на передовой, словно комбату какому-то. Но… ничего не мог с собой поделать. Желание увидеть своими собственными глазами как из-за его воплощённых в жизнь придумок не просто рушатся вражеские планы, а наяву гибнут лучшие силы противника, оказалось выше его сил и логичных уговоров всех прочих — держаться подальше от мест боёв.
И вот уже совсем скоро ему предстояло познать на своей собственной шкуре, какая же часть его нынешнего «Я» оказалась права. Та, что оперировала лишь голой логикой и сейчас крутила пальцем у виска, наглядно давая оценку его разумности, или же та, что жила чувствами и буквально рвалась отдать приказ на открытие огня. И ценой за это знание могла стать его собственная жизнь. Всё же даже 75-мм лобовой брони не могли на 100% гарантировать его выживание в будущем сражении. Имелись, имелись у немцев снаряды, способные пробить насквозь даже столь солидную защиту.
— Экипаж, как меня слышно? — стоило только первым бронемашинам немецкой колонны повернуть на первом перекрёстке налево и тем самым подставить борт под огонь его КВ, как генерал армии обратился к танкистам по танковому переговорному устройству. — Приказываю запустить двигатель, — дождавшись ответа ото всех, отдал он команду «оживить» их грозную машину, чтобы наводчику не пришлось вращать многотонную башню исключительно вручную. Находились они примерно в 700 метрах от перекрёстка, ведущего к деревне, и потому имелась немалая надёжда, что противник вовсе не услышит рокота дизельного В-2 за нескончаемым гулом собственных двигателей и лязгом гусениц своих машин. — Зарядить осколочно-фугасный! — на всякий случай он также не забыл продублировать свои слова демонстрацией находящемуся точно за ним лейтенанту своей руки с растопыренными пальцами[30]. — Наводчик, возьми на прицел ориентир 12, — дал он понять, куда заранее следует развернуть башню. — А теперь, товарищи, ждём, пока как можно больше немцев не окажутся в ловушке.
Эх, как бы Дмитрию Григорьевичу желалось, чтобы и сам Герман Гот оказался в наблюдаемой им колонне. Ведь его гибель или же пленение могли посеять сущий хаос в рядах противника. Но, увы, командующий 3-ей танковой группы Вермахта должен был пребывать вместе со всем своим штабом где-то в расположении 19-й танковой дивизии. Той самой, что несколько отстала от остальных трёх, и против которой Павлов выставил на игровую доску собранный на живую нитку 17-й мехкорпус.
Генералу армии изначально было понятно, что этот самый мехкорпус не справится с поставленной задачей и за день-два-три сражений поляжет практически в полном составе, отдай он командующему корпуса приказ на встречный или фланговый удар по противнику. И такая жертва даже могла бы считаться логичной, поскольку позволила бы добиться скорейшего успеха в других местах. Тому же 6-му мехкорпусу, вовсю громящему вражеские тылы, к примеру, это могло бы обеспечить куда более спокойное оперирование на коммуникациях противника. А так ему вскоре предстояло столкнуться с должным противостоянием.
Однако Павлов поступил иначе. 17-й мехкорпус изначально был направлен в район городка Воложин, в лесах на подступах к которому и засел в засаду, ожидая прохода через него рвущихся к Минску вражеских танковых частей. И вот, пропустив мимо себя противника, уже второй день как этот корпус вовсю окапывался в том самом Воложине, откуда предварительно выбил какую-то тыловую часть немцев.
Сделано всё это было для того, чтобы наглухо заблокировать последний доступный противнику путь отхода от Минска, что оставался в их руках после перехода Красного под контроль Красной армии. Иных дорог, по которым могла бы пройти техника, попросту не оставалось. А потому этому корпусу предстояло сыграть роль этакой двухсторонней наковальни, о которую станут биться с двух сторон две, а то и три вражеские танковые дивизии разом, пока тех самих с тыла будут подпирать и постепенно перемалывать танки 6-го и 20-го мехкорпусов, не говоря уже об авиации.
Но чтобы максимально приблизить этот момент, сперва требовалось разобраться со всеми теми, кого командующий Западного фронта мог лицезреть в свой ПТ-К.
