— Александр Андреевич затрудняется оценить происходящее должным образом, — посетовал надворный советник. Ну да, в секретности Чадский, конечно, понимает, а вот в изучаемых в институте способностях уже не так чтобы очень. — Завтра ротмистр тоже отправится с вами в Косино, но я, говоря откровенно, больше надеюсь на вашу, Виктор Михайлович, оценку положения в тамошнем заведении.

Ну да, ну да. Кто бы сомневался… Да и ладно, нам с тёзкой тоже интересно, что там такого-этакого Эмма накопала…

Из Михайловского института выдвинулись в Косино двумя машинами. В одной ехали директор Кривулин, ротмистр Чадский и поручик Демидов, в другой мы с Эммой и нам ещё подсадили жандармского унтера из секретного отделения. Но помехой нашему общению он не стал — во-первых, сидел рядом с водителем, а, во-вторых, тёзка взял даму за руку, аккуратно и осторожно, чтобы это не было заметно с передних сидений. Делового разговора по нашей ментальной связи, однако не вышло — Эмма сразу заявила, что не хочет ничего рассказывать заранее, пусть, дескать, Витя сам посмотрит незашоренным свежим взглядом, глядишь, и заметит что достойное внимания, после чего переключилась на жалобы. И Кривулин, нехороший человек, запряг её в работу с сумасшедшим домом, и поручик Демидов глупыми вопросами донимает, теперь вот сам Чадский будет от дела отвлекать, а дело до крайности сложное…

— И что там такого сложного? — взял я на себя ведение беседы.

— Пусть всё-таки Витя сначала сам посмотрит, — уклонилась Эмма от ответа. — Только вот что, мои дорогие…

— И что? — где-то через полминуты я решил-таки прервать устроенную Эммой паузу — нам с тёзкой как раз хватило времени проникнуться серьёзностью момента и заранее прочувствовать всю важность слов, что должны были за той паузой последовать.

— С тобой, Витя, нам нужно будет говорить вслух. Не надо давать Кривулину повод заподозрить нас в умении общаться мысленно, он умный, он может. А с тобой, Виктор, мы поговорим потом. Жизненного опыта у тебя, конечно, больше, чем у твоего тёзки, но по части предстоящего нам дела надежды у меня больше всё-таки на него, уж прости за прямоту, — ну да, прямее некуда.

В общем, если Эмма хотела нас и заинтриговать, и настроить на самое что ни на есть серьёзное отношение к предстоящему нам всем делу, у неё получилось даже больше того, на что она, похоже, рассчитывала. Тёзка, что называется, рвался в бой и готов был хоть прямо сейчас с головой окунуться в дело, даже не имея о нём сколько-нибудь правдоподобного представления, а я начал перебирать в уме предположения, что же такое поджидает нас в институтском сумасшедшем доме.

Описание скучных организационных моментов по нашем прибытии в Косино я, пожалуй, пропущу, не было в них ничего интересного, отмечу лишь, что прошли они быстро и по-деловому. Затем поручик Демидов с главврачом Дёминым скрылись в кабинете последнего, а ротмистр Чадский пожелал присутствовать при осмотре больных. Не скажу, что тёзку, Эмму и Кривулина такое пожелание как-то очень обрадовало, но в работе института ротмистр уже что-то понимал, поэтому сразу же пообещал задавать вопросы после осмотра, а не во время его проведения, и на таких условиях Кривулин с присутствием жандарма согласился.

…Выглядевший сильно старше своих официальных двадцати семи лет кое-как постриженный, но хотя бы отмытый, с обрезанными ногтями и в чистой, пусть явно и не новой одежде человек, имя которого ничего дворянину Елисееву не говорило, пока его усаживали в кресло, не сопротивлялся, не сказал ни слова и смотрел на нас ничего не выражавшим взглядом. Эмма быстро погрузила его в сон, уселась слева от больного и взяла его за руку, тёзке досталась правая рука, Кривулин встал у головы и не знаю уж что именно пытался увидеть на лице несчастного, Чадский пристроился позади и несколько правее директора. Как это в своё время было с Бежиным, Эмма взяла основную работу на себя, попросив тёзку её поддержать.

Вообще, многое сейчас проходило, как тогда с Бежиным — тёзка точно так же как бы подпирал Эмму, помогая ей мысленно проникать в поражённое морфием сознание пациента; он, как и в тот раз, помогал Эмме оценивать состояние внутренних органов больного. Многое, да не всё, хватало и отличий. Во-первых, свои распоряжения Эмма отдавала вслух. Во-вторых, Эмма больше занималась осмотром и диагностикой, почти не стараясь исцелять больного, и, опять-таки вслух, требовала, чтобы её напарник тоже самым внимательным образом изучал состояние пациента, оставив пока попытки его исцеления. В-третьих, и это стало главным отличием от работы с Бежиным, Эмма через какое-то время предложила тёзке самому проникнуть в сознание обследуемого. Дворянин Елисеев добросовестно напомнил, что не силён в таких практиках, получив в ответ обещание Эммы помочь ему и настоятельное пожелание впредь ей в делах целительских не перечить. Мы с тёзкой едва успели удивиться такой резкости нашей подруги, но вовремя вспомнили, что и при работе с Бежиным госпожа Кошельная не перегружала свои высказывания особой учтивостью. Что ж, пришлось дворянину Елисееву на ходу осваивать новый навык. Честно сказать, я не вполне понимал, что и как происходило потом. Как Эмма буквально заталкивала тёзку в сознание пациента, я ощутил, но и только, а вот когда нажим ослаб, мог лишь отслеживать тёзкины впечатления, сам ничего не видел и не воспринимал.

А впечатлился товарищ, что называется, по самое некуда. Ну да, в сознание Бежина ему тогда проникнуть не удалось, этим занималась Эмма, а теперь он и сам смог заглянуть в мысли и чувства другого человека. Увиденное тёзке, судя по его ощущениям, откровенно не нравилось, там, похоже, всё было даже не то, чтобы сильно запущено, а попросту безнадёжно. Однако же ни эти неприятные впечатления, ни некоторая жалость, которую тёзка испытывал к несчастному, никак не могли сравниться с охватившим дворянина Елисеева восторгом. Ну да, с помощью Эммы он смог сделать то, что раньше ему не удавалось, и я этот его восторг прекрасно понимал. Но сам я никакого восторга не переживал, сохраняя ясность мысли, и потому приступил к составлению списка вопросов, ответы на каковые очень надеялся получить у Эммы.

Возможность эти вопросы задать появилась нескоро — тёзке с Эммой пришлось с небольшими перерывами на кофе со сладостями таким же образом осмотреть ещё шестерых тронувшихся умом институтских сотрудников, теперь уже бывших. С каждым разом проникать в чужое сознание дворянину Елисееву давалось всё легче и легче, для осмотра содержимого мозгов последнего пациента помощь подруги ему уже не понадобилась. Тёзкина самооценка по такому случаю взлетела вообще на какую-то небывалую высоту, но тут Эмма заявила, что на сегодня хватит, что осмотр всех пациентов она с Виктором Михайловичем закончит завтра, и лишь тогда можно будет делать те или иные выводы, после чего увела Кривулина из смотрового кабинета. Отсутствовали они не меньше получаса, мы с тёзкой и ротмистр Чадский успели уже заскучать, когда сильно задумчивый директор и прямо-таки светящаяся главная целительница Михайловского института вернулись. Тут-то и выяснилось, что сегодняшний запас поводов для радости ещё не исчерпан.

— Виктор Михайлович, — перед этими словами Кривулин как-то виновато кхекнул, — Эмма Витольдовна убедила меня, что вам необходим, кхм, определённого свойства отдых. Я телефонировал Карлу Фёдоровичу, и по его поручению объявляю, что до завтра вам предоставлено свободное время, при условии, что вы проведёте его в здании нашего института. Эмма Витольдовна за вами присмотрит.

Эх, жаль всё-таки, что тело у нас с тёзкой общее. Я бы и на его лицо сейчас с удовольствием бы посмотрел, и его потом расспросил бы, как я сейчас выглядел…

— Это вообще что было? — спросил я Эмму по нашей ментальной связи, едва мы устроились в машине.

— Ты про что? — тут же получил я встречный вопрос. — Про то, как я Сергея Юрьевича убедила?

— Про это тоже, — подтвердил я, — но не только. Ты вообще как и когда научилась так лихо в чужих мозгах копаться?