Ещё остаётся совсем тёмное дело с попыткой покушения на дворянина Елисеева по дороге в Покров, но это тоже никак не прояснить до поимки Яковлева. Всё? Нет, не всё. Есть генерал Гартенцверг, к которому Яковлев теоретически ещё может обратиться по какой-то своей надобности, но, во-первых, тут придётся ждать, пока та самая надобность у него возникнет, а, во-вторых, военные могут тупо не пожелать выносить сор из избы и заняться этим сами, не ставя Денневитца в известность — пусть тёзка и втолковывал мне, что межведомственные дрязги здесь не так уж сильны, но кто их тут разберёт… В общем, самое время было вспомнить молитву Этингера, в особенности заключительную её часть [1] — ничего другого мне не оставалось, и я, отодвинув все эти мысли на задворки своего сознания, присоединился к дворянину Елисееву в постижении тонкостей здешней юриспруденции, чему мы с ним и предавались до самого отхода ко сну. Традиционные ночные раздумья меня после этого не одолели, и я заснул лишь на минуту-другую позже тёзки, неприлично для себя рано.

Весь следующий день тёзка провёл за учебниками и тетрадями, с перерывами на обед, ужин и две прогулки по Кремлю — дневную и вечернюю. Я как-то неожиданно для себя тоже втянулся в его занятия, и размышлениям о Яковлеве и способах его розыска места у меня в голове не оставалось — новых сведений по делу всё равно пока не поступило, а гонять по второму, третьему и сто сорок седьмому кругу одно и то же я не хотел. День закончился для меня очередным ранним засыпанием, а утром…

А утром выяснилось, что про готовность дворянина Елисеева к сдаче экзаменов Денневитц спрашивал не просто так. После короткого совещания, на котором Воронков доложил, что Гренель продолжает вести обычную для себя жизнь, не совершая ничего подозрительного, Перхольский никуда кроме как по служебной надобности не звонит, а в полицейском следствии по делам гибели лиц из списка Хвалынцева нет ничего нового, надворный советник Денневитц велел зауряд-чиновнику Елисееву задержаться.

— Вот что, Виктор Михайлович, — голос начальника звучал донельзя серьёзно, — ввиду поступивших указаний, — тут Карл Фёдорович многозначительно воздел глаза к потолку, — я вынужден некоторым образом пересмотреть распределение ваших задач на ближайшие несколько месяцев.

Звучали слова надворного советника очень уж необычно, не знай его мы с тёзкой, так даже и угрожающе, что заставило нас обоих слушать дальше со всем мыслимым вниманием. И мы не ошиблись — продолжение начальственной речи такого внимания более чем заслуживало.

— Главным для вас, Виктор Михайлович, остаётся подготовка обучения лиц с выявленной предрасположенностью к развитию тех самых способностей, — ну, это мы уже слышали. — Но! — повысил голос Денневитц и стало понятно, что сейчас он перейдёт к главному. — Но там, — на сей раз он указал на потолок не взглядом, а пальцем, — решили, что проводить названное обучение непременно должно лицо, состоящее в классном чине.

Хм, в логике высокому начальству, конечно, не откажешь. Было у меня подозрение, что немалую часть отобранных для обучения людей составят офицеры и чиновники, а скорее всего, первая группа обучаемых будет только из них и состоять. И что-то не сильно верилось, что выполнять указания преподавателя, имеющего фактически унтер-офицерский, сержантский по-нашему, чин, они станут с должным старанием. Какой бы ни была разница в количестве звёздочек на офицерских погонах, она ничто в сравнении с пропастью, отделяющей последнего прапорщика от первого унтера, это, спасибо дворянину Елисееву, я уже понимал так же ясно, как и он сам. А наш с тёзкой чин зауряд-чиновника — это как раз и есть первый среди унтеров, то есть мы сейчас пока что находимся не с той стороны пропасти, где набирают кандидатов на обучение.

— А потому, Виктор Михайлович, — в голосе начальника зазвенела оркестровая медь, — вчера Собственная Его Величества канцелярия отправила отношение декану юридического факультета Императорского Московского университета о единовременной сдаче вами экзаменов за весь университетский курс!

Приехали… Тёзка-то, наивный, уже начал было раскатывать губу на получение чина до завершения образования. На что он тут надеялся, прекрасно зная, как здесь обстоит дело с этим, даже не спрашивайте — не то что я, он и сам не знает. Не иначе, на чудо…

— Срок сдачи вами экзаменов вы определите сами, тогда же и подадите господину декану соответствующее прошение, — продолжал Денневитц, — однако необходимо сделать это до конца лета. Далее вам назначат экзамен на получение классного чина, принимать который будет его превосходительство генерал-майор Дашевич.

Хм-хм-хм… Генерал Дашевич тут лицо самое что ни на есть заинтересованное, так что с экзаменом на классный чин никаких проблем ожидать, как нам обоим представлялось, не стоило. Но с экзаменами за университетский курс… Вот сколько, хотелось бы знать, времени ушло на подготовку к аналогичным экзаменам у господина Ульянова, впоследствии товарища Ленина? Что-то мне подсказывало, что всяко больше, чем отпустило начальство дворянину Елисееву. С другой стороны, Ульянова и выгнали из университета в первом же семестре, если я ничего не путал, а потому объём изучаемого материала у него получался побольше, чем сейчас у тёзки.

— Михайловский институт вплоть до сдачи экзамена на классный чин будете посещать раз в неделю, не чаще, — а это уже удар ниже пояса, однако. Про Эмму Витольдовну Денневитц тут не сказал ни слова, но всё предельно понятно — быстрее сдашь, быстрее вернёшься к частым встречам со своей женщиной, или, как говорили в моём мире в определённых кругах: «Раньше сядешь — раньше выйдешь». Ох, вот же мы с тёзкой попали!.. Ладно, что теперь, начальственная воля выражена предельно чётко и ясно, будем, значит, её исполнять.

[1] «Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, и дай мне мудрость отличить одно от другого» — молитва немецкого богослова Карла Фридриха Этингера (1702–1782). В англосаксонских источниках приписывается американскому богослову Рейнхольду Нибуру (1892–1971) и именуется «молитвой Нибура».

— Всего раз в неделю⁈ — возмутилась Эмма.

— На самом деле даже хуже, — напомнил я. По установившейся с недавних пор традиции, наши встречи начинались с того, что Эмма отдавалась дворянину Елисееву, на чём считала свой долг перед ним, как хозяином нашего общего тела исполненным, после чего управление нашим организмом принимал я, и дальнейшее общение с нею, как словесно-ментальное, так и телесно-двигательное, проходило с нашей с тёзкой стороны под моим руководством. — Карл Фёдорович сказал, не чаще раза в неделю.

— За что он так с твоим тёзкой? — участливо спросила она.

— Не за что, а для чего, — уточнил я. — Хочет, чтобы к тому времени, как у нас с тёзкой появятся ученики, Виктор состоял уже в классном чине, а для этого ему надо прежде всего сдать экзамены за университетский курс. Ну и чтобы это случилось поскорее, Карл Фёдорович тоже хочет, — выдал я страшную начальственную тайну.

— Широко твой тёзка шагает, — отметила Эмма очевидное. — Не боишься, что штаны порвёт?

— Ну, если только немножко, — признался я. — Пока-то особо нечего бояться.

— Так-то оно так, — даже при ментальной беседе чувствовалось некоторое сомнение подруги, — а если Карл Фёдорович про тебя узнает?

— Не сыпь мне соль на сахар, — мой ответ вызвал у Эммы коротенький смешок, — лучше бы как-то помогла так сделать, чтобы обо мне вообще никто и никогда не узнал.

— Я думаю, как это устроить, — Эмма озабоченно вздохнула. — Каждый день думаю. Пока ничего толкового в голову не приходит…

— А что приходит? — стало мне интересно. — Может, есть над чем вместе подумать?

— Пока нет, — лицо женщины исказилось недовольной гримасой. — Будет что-то заслуживающее внимания, я тебе сразу скажу. То есть, уже и не сразу, ты же у меня теперь редким гостем будешь.