Сдав в секретное отделение папку с бумагами Хвалынцева, тёзка попросил у Чадского дать ему поговорить по телефону без других слушателей. Изображать оскорблённую невинность и задавать вопросы ротмистр не стал, видимо, уже был предупреждён на такой случай, и оставил коллежского регистратора Елисеева в своём кабинете одного, выйдя в приёмную. Дождавшись соединения с Денневитцем, тёзка коротко доложил о находке в записях Хвалынцева описания ранее лично ему неизвестной практики, связанной с подготовкой к внушению, и спросил, сообщать ли о том Кривулину. Карл Фёдорович сообщить дозволил, но от подробного доклада и написания рапорта сегодня вечером коллежского регистратора Елисеева это не избавляло.

Директора Михайловского института тёзкино открытие ожидаемо порадовало, Кривулин рассыпался в благодарностях и даже пообещал дворянину Елисееву некое поощрение его трудов, не уточнив, однако, в чём именно будет оно выражаться. Осталось только заскочить к Эмме, просто попрощаться, потому как задерживаться сегодня Денневитц не велел, и отбыть в Кремль.

— Не вижу необходимости, — нашу с тёзкой идею применить внушение к помощнице Эммы, чтобы заставить Волосову выдать свои связи с Яковлевым и Кривулиным, надворный советник с ходу отверг. — Про её связь с Яковлевым мы и так знаем, как знаем и то, что связь эта не предусматривает знания Волосовой места пребывания своего нанимателя. А то, что она присматривает за Эммой Витольдовной по просьбе Сергея Юрьевича, мне Александр Андреевич уже подтвердил.

Хм, ничего себе Чадский работает! За день всё разнюхать — это ж уметь надо! Хотя нет, скорее всего, ротмистр знал и раньше, просто не сообщал Денневитцу. Интересно, кстати, а самому жандарму Юлия Дмитриевна на свою начальницу тоже стучит? Он-то ведь участвует в её разработке… Что-то не вхдохновляет меня такая вероятность, никак не вдохновляет. Нет, я понимаю, двойные агенты — один из стандартов работы спецслужб, но в данном конктретном случае это как-то уж очень нехорошо попахивает, пованивает, я бы даже сказал…

— Эмме Витольдовне пока не говорите, — напомнил Денневитц своё прежнее на сей счёт распоряжение.— Завтра, кстати, можете у неё в институте остаться, — подсластил он пилюлю, — нам с Дмитрием Антоновичем всё равно не до институтских дел будет. Генерал Гартенцверг застрелился, — да уж, прав был тёзка насчёт странного некролога, ещё как прав!

Забавно, но вариант с самоубийством генерала, в отношении которого военные просто обязаны были начать повторное расследование, ни тёзке, ни мне в голову почему-то не приходил, и сейчас на тёзкином лице, должно быть, отражалось искреннее удивление. Но с тем, что смерть генерала Гартенцверга стала причиной отсутствия шефа на месте вчера вечером и сегодня с утра, мы, значит, не ошиблись. Что ж, и то хорошо…

— Генерал оставил письменное признание в убийстве подпоручика Лиходейцева, — продолжил Денневитц, — и в его бумагах найдены такие, что представляют интерес по нашим делам. Его превосходительство договорился с военными относительно нашего участия в разборе этих бумаг и передачи нам тех из них, что касаются розыска Яковлева.

Так, «его превосходительство» — это, стало быть, о генерале Дашевиче, кремлёвском коменданте и начальнике дворцовой полиции.

— К сожалению, иметь дело с военными всегда нелегко, — посетовал Денневитц, — но делать нечего, придётся. Ладно, Виктор Михайлович, пишите рапорт и идите отдыхать. Как продвигаются дела у Эммы Витольдовны, напишите тоже, на Сергея Юрьевича и Александра Андреевича, как я понимаю, тут лучше не полагаться. А вашу затею с внушением мы ещё испробуем, только позже и не на Волосовой, — добавил он напоследок немного бальзама на тёзкину душу, как и на мою тоже.

Да уж, не зря у Эммы зуб на свою помощницу вырос, не зря. Женское чутьё, конечно, никакой разумной оценке не поддаётся, но работает, по крайней мере, в нашем случае, исправно. И, кстати, то, что подруга наша больше эту тему пока не поднимала, вовсе не значит, что она забыла, а потому вопрос, продолжать ли исполнять приказ Денневитца ничего ей не говорить или всё же нарушить, встал сам собой, вызвав у нас с тёзкой короткую, но оживлённую дискуссию. Коллежский регистратор Елисеев считал, что надо исполнять — то ли привычка к дисциплине работала, то ли не забыл, как в своё время на доверии Анечке Фокиной обжёгся, а скорее, то и другое вместе переплелось и взаимно умножилось. Я, привыкший к куда большей свободе в своих действиях, больше склонялся к тому, что приказом этим в наших условиях можно и пренебречь, но прекрасно понимал — последствия такого пренебрежения зависели не только от нас с тёзкой, но и от того, как поведёт себя Эмма, получив подтверждение своих подозрений. Женская мстительность, она, знаете ли, такая же объективная реальность, как женское чутьё, только вот непредсказуемости в ней на порядок, а то и на два побольше будет, и я не исключал, что наша дама может отчебучить что-нибудь такое, что скрыть от начальства неприглядный факт разглашения служебной тайны у нас с тёзкой после этого уже не выйдет. Вот только реакция Карла Фёдоровича на такое нарушение может обернуться для тёзки неприятностями по службе, а тогда поплохеет нам обоим. Правила мозгового общежития мы с дворянином Елисеевым соблюдать привыкли, поэтому до скандала не дошло — пусть и поспорили, местами на повышенных, но в итоге сошлись на том, что действовать будем по обстановке.

В Михайловский институт дворянин Елисеев отправлялся только что не с песней. Я хорошо его понимал, но вот моё собственное настроение от тёзкиного сильно отличалось и совсем не в лучшую сторону. Что-то часто в последнее время стала вспоминаться мне моя жизнь в собственном теле, а сегодня ночью все эти воспоминания странным образом преобразовались в яркий и почти что реалистичный сон, причём снились мне самые приятные моменты жизни — девушка, с которой у меня были недолгие, но исключительно красивые и приятные отношения после развода с первой женой и незадолго до знакомства с будущей, а затем и бывшей второй; первые два года во втором браке; встречи с дочкой после второго развода; её выпускной в школе; целая череда других ярких событий… В последний год с небольшим всегда говорил, и сейчас повторю, что нынешнее моё существование в качестве мозгового квартиранта в молодом здоровом теле дворянина Елисеева один хрен лучше небытия, но… Да что тут говорить, сами прекрасно всё понимаете. А раз понимаете, то рассказывать вам, как на меня действовали такие воспоминания, было бы излишним.

Я, конечно, от души надеялся, что это временно, что пройдёт ещё день-неделя-месяц-два-три, в крайнем случае полгода или даже год, и к жизни вторым номером в тёзкином теле я привыкну окончательно и бесповоротно, поэтому свои ностальгические приступы от тёзки старательно и успешно скрывал, благо, и сам товарищ без особой необходимости подробностями той моей жизни интересоваться давно уже перестал. Чужой мой мир для дворянина Елисеева, совсем чужой, а потому первоначальный и вполне тогда естественный интерес к иной жизни со временем столь же естественно у тёзки и прошёл. Было дело, ворошить моё прошлое вовсю пыталась Эмма, но и она как-то в последнее время поумерила свою нездоровую активность в этом не самом приятном для меня деле.

М-да, Эмма… Тоже вот неоднозначное явление в нынешней моей жизни, если выражаться нейтрально и наукообразно. С одной стороны, чувства, нас с ней связавшие, позволяли мне считать свою теперешнюю жизнь в некоторой степени похожей на полноценную, это да, и даже не могу по-настоящему выразить, как я этой замечательной женщине за такое благодарен. С другой же стороны, проявлять эти чувства и переводить их в сладостные ощущения я могу только в тёзкином теле, а какие проблемы поджидают нас тут, я опять-таки уже говорил, и повторять эти грустные размышления никакого смысла не вижу. Ладно, делать нечего, придётся пока что жить сегодняшним днём, а там, что называется, будет видно…