[1] Брандмейстер — начальник пожарного депо (командир пожарной части). Помощник брандмейстера — старший офицер, возглавляющий выезд на пожар

— Я так понимаю, Витя, с Эммой Витольдовной у тебя роман? — как бы невзначай поинтересовалась Ольга.

Ох уж эти женщины! Нет, я понимаю, конечно, женское чутьё и всё такое прочее, но наверняка же имелась у тёзкиной сестры и какая-то поддающаяся разумному объяснению причина для такого вывода? Сам я навскидку таких причин мог назвать аж целых две, но всё же было интересно, что именно заметила Ольга.

— С чего ты взяла? — ага, тёзке тоже стало интересно.

— Вы с ней часто забываетесь, особенно когда вместе целительствуете, — с этакой покровительственной улыбочкой принялась объяснять Ольга, — и тогда называете друг друга по именам и на ты. Да и переглядываетесь вы иной раз так… — как именно, говорить она не стала, вместо слов изобразив лицом нечто умильно-двусмысленное.

— Есть такое, — признал тёзка. Ну да, как тут не признать-то, с такими доказательствами.

— Я понимаю, — мягко сказала сестра, — дама Эмма Витольдовна очень впечатляющая, да и ты не столь прост, как мне раньше казалось. Но, Витя, она же почти вдвое старше тебя!

— Нам оно не мешает, — пускаться в какие-то разъяснения дворянин Елисеев не пожелал. — И, Лёля, я бы просил тебя не говорить об этом дома. У родителей дома уж точно, да и Антону, пожалуй, не стоит.

— Я не скажу, — проявила Ольга родственную солидарность, но тут же на правах старшей принялась брата воспитывать: — Но ты же должен понимать, что будущего у вашей связи нет, даже и без того, что дома такое не одобрят.

— А я и понимаю, — дежурно-вежливой улыбкой дворянин Елисеев показал, что тема, избранная сестрой, не особо ему приятна, — и Эмма понимает. Но у нас пока что есть настоящее, и оно и её, и меня полностью устраивает.

— Хорошо хоть, что понимаете, — последнее слово, опять-таки как старшая, Ольга пожелала оставить за собой, и слегка изменила тему: — Но, должна сказать, в целительстве ваша пара великолепна! Мне, чего уж там, такое недоступно…

Разговор этот происходил в отведённом Ольге номере институтской гостиницы за чаем с печеньем. Столовую, кухню и буфетную после пожара ещё не отремонтировали, но Кривулин извернулся, наладив в институте систему временного пользования электрическими чайниками и устроив доставку выпечки, хлеба и всего прочего, что на хлеб можно намазать или положить. Бутерброды из доставляемых продуктов делали временно оставшиеся без кухни институтские повара, и продавали их всем желающим пусть и по слегка завышенным, но всё же вполне допустимым ценам.

Как ротмистр Чадский на пожаре показал себя хорошим командиром, так и директор Михайловского института Кривулин после пожара показал себя на удивление толковым администратором. Да, тёзка краем уха слышал, что на устранение последствий разгула огня казна отпустила немалые деньги, но дураку сколько ни дай, всё уйдёт не пойми куда, а вот потратить деньги с умом, тут, прошу прощения за тавтологию, ум нужен, и Сергей Юрьевич наличие у себя ума очень убедительно продемонстрировал — размещение в институтских зданиях всех, кому по распоряжению Денневитца пришлось задержаться, провёл, получив всего-то с десяток жалоб на условия содержания, организовал расчистку и подготовку к ремонту сгоревших столовой и кухни, создал почти что идеальные условия пожарным специалистам, которые разбирались с причинами возгорания, про то, как был решён вопрос с питанием сотрудников и служителей, я уже говорил. Так что, спасибо Кривулину, сейчас тёзка имел возможность от души напиться крепкого ароматного и в меру горячего чаю да подкрепиться незатейливыми, но вполне себе вкусными и сытными бутербродами, потихоньку приходя в себя после череды крайне тяжёлых и напряжённых дней.

…Допросы свидетелей начали по горячим следам, и для нас с дворянином Елисеевым эти полтора дня стали едва ли не самым напряжённым периодом за всё время нашего симбиоза — способность своего подчинённого чувствовать ложь Денневитц эксплуатировал на всю катушку. Если кто думает, что напрягаться тут не с чего, пусть в течение полутора суток с перерывом на недолгий сон и короткие перекусы попробует внимательно вслушиваться в рассказы и ответы на вопросы, почти что ничем друг от друга не отличающиеся.

Да, загорелось на кухне; да, горело очень сильно; да, в столовую пожар перекинулся очень быстро; нет, никакого выстрела или взрыва я не слышал; нет, чтобы с кухни выбегал кто-то кроме поваров, не видел, — никаких других ответов на попытки получить сведения о начале пожара не услышали ни тёзка, ни Денневитц с Воронковым, ни Чадский со своими подчинёнными.

Таким же унылым однообразием были пропитаны и свидетельские показания о перестрелке в вестибюле — урода, открывшего пальбу, толком никто не разглядел и не запомнил, и если бы кто рискнул попробовать свести вместе описания стрелка, данные разными людьми, получил бы солидную порцию головной боли без какого-либо приемлемого результата. Надежды в этом плане на Бежина и Михальцова, увы, тоже не оправдались — пусть и провели они какое-то время рядом с ним, рассмотреть его ни у одного, ни у другого не вышло. Отчасти это было связано с той самой тряпкой, которую он прижимал к лицу ещё когда выбежал из столовой, отчасти с его тихим и спокойным поведением, из-за чего особого внимания на него не обращали. Осматривал этого пострадавшего Николаша Михальцов, диагностировал лёгкие ушибы и ожоги лица и кистей рук, поэтому отправить господина в институтскую лечебницу собирались одним из последних. Сидел он тихо, ни на что не жаловался и ничего не требовал, отчего и на него особого внимания не обращали. Слегка напрягало, правда, что насколько Михальцов сумел описать внешность мнимого пострадавшего, очень это его описание походило на то, как говорили разные люди о внешности Яковлева, когда он не наряжался крикливо и вычурно, но сама по себе такая внешность встречается нередко, так что всё это могло оказаться очередным точным попаданием пальцем в небо.

Жизнь, однако, оказалась щедрой на сюрпризы, приятные или нет, это уж с какой стороны посмотреть. Уже утром второго дня помощник брандмейстера Шумилов подтвердил опасения ротмистра Чадского, со всей уверенностью подписав заключение, из которого следовало, что пожар стал результатом поджога с использованием зажигательного устройства, содержащего термит. [1] Очагом возгорания Шумилов обозначил стол для сбора грязной посуды, что, на первый взгляд, противоречило показаниям практически всех свидетелей, утверждавших, что пожар начался на кухне, в то время как указанный стол располагался между кухней и обеденным залом, но именно что на первый — для всех находившихся в столовой огонь распространялся именно со стороны кухни.

Действия поджигателя в свете слов Шумилова выглядели очень грамотными. Во-первых, не так и сложно было подложить зажигательное устройство на этот стол незаметно для окружающих, разместив его среди грязной посуды. Во-вторых, огонь, разгораясь с этого места, фактически выдавливал людей из столовой в вестибюль, способствуя его наполнению большим количеством испуганной и от того плохо соображающей публики. Если своей целью поджигатель ставил именно создание условий для покушения на дворянина Елисеева, а оно, похоже, так и было, следовало признать, что цели своей он достиг. Да, само покушение удачным не стало, но толкового создания условий для него эта неудача никак не отменяла.

Прояснился, к сожалению, не в лучшую сторону, благодаря помощнику брандмейстера и ещё один вопрос. Двое работников кухни — один из поваров и один ученик повара — по сверке наличествующих людей со списками числились пропавшими без вести, а при тушении кухни пожарные обнаружили два сильно обгоревших тела. Их опознание требовало, конечно, времени, но Кривулин с Чадским уже смирились с мыслью о том, что пропавших можно считать погибшими, и Сергей Юрьевич начал прикидывать, откуда взять деньги на помощь их семьям.