Пустыми обещания не стали. Москва здесь мне в общем и целом понравилась. Она тут выглядела чем-то средним между той, какой я видел её на парадно-официальных фотографиях пятидесятых-шестидесятых, и той, какую помнил в детстве — нарядной и постоянно праздничной, независимо от того, какой день на календаре. Прорубить что-то вроде проспектов тут тоже додумались, но они не стали такими широкими, как в моей Москве, и их не застроили помпезными зданиями, настолько высокими, насколько вообще можно построить из кирпича. А в сочетании с заботливо сохранёнными маленькими улочками и переулками (через парочку таких тёзка проехал, чтобы сократить дорогу) смотрелась здешняя Москва одновременно и величаво-торжественно, как оно и положено столице великой империи, и по-домашнему уютно, чего и следовало ожидать от города по преимуществу купеческого и уж в любом случае по-настоящему русского. Дома в четыре-пять этажей радовали глаз не только окраской в весёлые цвета, чаще всего разных оттенков голубого или розового, но и серая краска, также встречавшаяся в изобилии, смотрелась куда приятнее глазу, чем «московская серая» моего мира. А вот двух-трёхэтажные особняки, периодически перемежавшие ряды больших домов (по здешним меркам больших) и прятавшиеся за коваными и литыми оградами, по странному совпадению все до одного были жёлтыми, по крайней мере, те, что попались мне на глаза. Всё это щедро освещало яркое летнее солнце, придавая городскому пейзажу вид исключительно жизнерадостный и настраивающий на всяческий позитив.
Сравнивать транспортную загруженность этой Москвы с той, которую я не по своей воле оставил, даже не хотелось — настолько здесь всё лучше, чем там. Тёзка, когда я мысленно показал ему московские пробки, поначалу и верить-то отказывался, а когда всё же поверил, пришёл в неподдельный ужас. Впрочем, от моего мрачного прогноза, что и им в будущем такое предстоит, он беззаботно отмахнулся, пребывая в уверенности, что уж на его-то век нормальной дорожной обстановки на городских улицах хватит. И ведь не скажешь, что он неправ — улицы в моей Москве без пробок я помню и сам, пусть уже смутно. Кстати, не факт ещё, что с предсказанием своим я не сяду в лужу — уж больно разумно тут у них организовано движение, может, и правда, до пробок и впоследствии не доведут. Трамваи тут ездят, как и у нас, по выделенным линиям, а не посередине проезжей части, автобусы, кажется, тоже (тёзка тут же мою догадку подтвердил), а троллейбусы отсутствуют как класс — проводов я не увидел.
Императорский Московский университет меня вообще потряс. Я, понятно, не ожидал увидеть тут нечто подобное тому, что отгрохали в моём мире, но вот как раз примерно то же самое и увидел. Маршрутом тёзка ехал вовсе не оптимальным и уж точно не единственно возможным, дорогу он выбрал именно чтобы впечатлить меня по самое некуда, и, надо признать, с поставленной задачей справился на отлично.
Вот чем, спрашивается, при всей своей величественности, плох вид университета в моей Москве? Правильно, тем, что нет в городе точки, с которой он был бы виден весь и сразу, причём со своего парадно-торжественного фасада — все самые удачные роскошные фото университетского комплекса сделаны с вертолёта. Здесь же, стоило тёзке съехать с широкой улицы, в этой Москве пролегающей почти там же, где в моей был Кутузовский проспект, на мост через Москву-реку, меня и поразил великолепнейший вид храма науки и образования. Вот уж действительно — императорский!
— Извини, — моим обалдением тёзка был явно доволен, — но ты так показал мне в своих воспоминаниях ваш университет, что я не удержался от ответной любезности.
Ну да, вот те самые фото с вертолёта я тёзке и показывал, представляя ему свою Москву в выгодном свете. Разумеется, я его извинил. И так-то он никак передо мной не провинился, а уж полученные мною впечатления тем более того стоили.
Больше всего тёзкина альма-матер походила на гибрид МГУ и Бауманки из той, моей, Москвы — высотка со шпилем поменьше университетской составляла центр композиции, по бокам от неё отходили полукруглые крылья, также заканчивавшиеся островерхими высотками, меньшего, естественно, размера, чем центральная. Тёзка двинулся в объезд и я увидел, что комплекс, подобно Бауманке, представлял собой единое замкнутое здание, между корпусами которого можно было перемещаться, не выходя на улицу.
Университетская библиотека занимала аж два соседних корпуса, соединённых переходом — в одном преобладали учебники, справочники и прочие книги, более необходимые для обучения, другой же предлагал посетителям исключительно научные труды. Тёзка отметился в обоих, уже не начинающий студент, продвинутый. Ещё и я ему подкинул груза — попросил взять хотя бы пару толковых книг по истории, для моего общего, так сказать, развития, всё-таки по многим вопросам мне хотелось подробностей, а тёзка их либо знал поверхностно, либо не знал вообще. Так что библиотеку он покинул не только с раздувшимся портфелем, но и с набитой книгами немаленькой холщовой сумкой, любезно предоставленной ему библиотечным смотрителем.
На обратном пути я продолжал разглядывать непривычную для себя Москву и не сразу обратил внимание на охватившую вдруг тёзку тревогу. Блин, неужели слежка? Прислушавшись к тёзкиным ощущениям, я как-то был готов посчитать, что товарищ слегка сгущает краски. Да, глянув его глазами в зеркало заднего вида, я тоже заметил, что тёмно-синяя «Кама» слишком уж старательно держится у нас в хвосте, но мало ли… Не складывалось однозначного впечатления, что она за нами следит, могло оказаться и совпадением, тем более, уже на Старой Басманной «Кама» от нас отстала и больше тёзке на глаза не попадалась. Он сразу и успокоился, а я пока решил с этим повременить, потому что если за тёзкой и вправду следили, тогда всё смотрится куда хуже, чем я предполагал.
Ведь что в таком случае получается? Правильно, не прошло и дня, а заказчик уже знает о провале исполнителя. Может, и не в подробностях, но главное — что дворянин Елисеев жив и здоров — ему известно. Как скоро неизвестный злодей возьмётся за подготовку второй попытки — соображайте сами.
— Виктор, а ты там у себя случайно не по сыскной части служил? — спросил тёзка. Как ни странно, о том, чем я занимался у себя, мы с ним не говорили, увлеклись, значит, другими подробностями. — Ты так ловко всё это по полочкам раскладываешь, прямо как заправский сыщик! — отвесил он мне комплимент.
— Я в оптовой торговле лекарствами работал, — с достоинством ответил я, будто речь шла и правда о чём-то значительном. — А раскладывать умею, потому что насмотрелся и начитался в своё время детективов, да и вообще с головой дружу.
— «С головой дружу», — повторил тёзка со смешком. — Высказываешься ты тоже интересно, необычно, но…
— Не в бровь, а в пах, — подхватил я его мысль.
В этот раз тёзка откровенно захохотал. Живьём захохотал, не мысленно.
— Ты, смотри, осторожнее с этими своими словечками, — усовестил он меня, — а то я так за дорогой не услежу!
— Не обещаю, но постараюсь, — обнадёжил я товарища.
— Но как ты мог из детективов чему-то научиться? — с недоумением спросил он. — Это же низкопробное чтиво для самой невзыскательной публики!
— Ну такое я не смотрел и не читал, — отмахнулся я. — Я всё больше по классическим детективам, а там как раз такое…
— Разве такие бывают? — удивился тёзка.
— А разве нет? — удивился и я. — Конан Дойль, Агата Кристи, да те же Рекс Стаут или Жорж Сименон, — припомнил я навскидку, тут же сообразив, что Стаут и Сименон в данном случае не к месту. — Не приходилось слышать?
— А это кто? — своим вопросом тёзка меня просто убил.
— Правда, что ли, не знаешь⁈ — выпал я в осадок. В тёзкино невежество как-то не верилось, вроде не такой человек, но… — Давай в книжный магазин зайдём, сам посмотрю? — предложил я.
Тёзке стало интересно, и вскоре он остановил «Яузу» у книжной лавки некоего господина Зайцева. Уже минут через десять я понял, что с такими предложениями стоило быть осторожнее — детективом здесь и впрямь считалась писанина, по сравнению с которой какая-нибудь поделка в стиле «Слепой против Бешеного» выглядела бы чтением для продвинутых интеллектуалов. М-да, не вдохновляло, никак не вдохновляло. Хрен с ним, в конце концов, с Бонапартом, но без Конан Дойля и Агаты Кристи тёзкин мир заметно поутратил привлекательности в моих глазах. Остаток пути я тихо помалкивал.
