Ну вот, понимаешь, опять на больное место нажала. Понятно, что и для неё самой тоже больное, но мне от того что, легче, что ли?
…Как и в прошлый раз, посещение Михайловского института мы с тёзкой начали с директорского кабинета, надолго там, однако, не задержавшись — Кривулин уже был в курсе перемен, Денневитц его предупредил. Мы прикинули, как новый тёзкин режим отразится на подготовке учебной программы, и решили, что директор института продолжит подбирать всё, что может для неё пригодиться, чтобы тёзка потом мог выбрать то, что подойдёт и ему, как преподавателю, и его ученикам в зависимости от задач, которые они должны будут выполнять после обучения.
Не забыл Сергей Юрьевич и о своём обещании покопаться в записях Шпаковского по поводу эффекта голубой вспышки при телепортации и его исчезновения у дворянина Елисеева, но толку от тех копаний оказалось ноль — никаких записей на сей счёт Александр Иванович не оставил. Надо отдать Кривулину должное, он сразу предложил вполне реалистичный метод разобраться с вопросом впоследствии — если кто-то из отобранных на обучение покажет способность к телепортации, наблюдать за эффектом на примере этого ученика. Решение, конечно, лежало на поверхности, но нам-то с тёзкой какое-то время будет не до всего этого, и хорошо, что Кривулин заранее приготовил его на будущее.
Заглянул дворянин Елисеев и в секретное отделение — надо было обговорить с ротмистром Чадским кое-какие вопросы по секретности будущих учебных занятий, всё-таки в институте далеко не всем полагалось знать, чем будет занят господин Елисеев. Выяснилось, кстати, что Чадскому Карл Фёдорович почему-то ничего не сказал о грядущих переменах в жизни упомянутого господина, вот и пришлось тёзке самому объяснять ротмистру новую ситуацию. Начальник секретного отделения, как до него и директор института, встретил новость с ожидаемым пониманием и пожелал Виктору Михайловичу всяческих успехов и скорейшего получения классного чина, хоть и не смог изобразить искренность тех пожеланий столь же убедительно, как оно вышло у Сергея Юрьевича. Впрочем, нам-то с тёзкой до той их искренности какое дело? Главное, чтобы толк от их действий был…
— Виктор, а как же тогда с сестрой твоего тёзки? — спросила Эмма после удовлетворения очередного приступа взаимного желания. — С её обучением?
— Как и договорились — будешь её учить, — вопрос подруги показался мне не сильно уместным.
— Я рассчитывала и на твою помощь, — напомнила она.
— Ну извини, не я тут, как видишь, решаю, — пришлось и мне напомнить Эмме очевидное. — И не тёзка. Чем сможем, поможем, конечно, но это уж как получится.
— Тёзка твой сестре о нас говорил? — поинтересовалась Эмма и тут же спохватилась: — Да что это я⁈ Тогда и о тебе должен был сказать, а уж этого ждать от него не приходится!
— Эмма, а ничего, что говорить о присутствующих «он» и «она» неприлично? — настроение подруги мне не нравилось, и я попытался её урезонить. — Виктор же всегда здесь, и прекрасно нас слышит.
— Прости… простите меня оба, — стушевалась она. — Не знаю, что на меня нашло… Я, наверное, из-за твоей новости расстроилась.
Это да, повод для расстройства у неё был, конечно, вполне оправданный, но… Не стану врать, что мою душу не грело явное предпочтение, что Эмма отдавала мне перед тёзкой, но вот показывать товарищу своё, пусть и не особо грубое, пренебрежение ей уж точно не следовало бы. Ох, чувствую, будут тут ещё проблемки, и самое поганое, что как их избежать, я и близко не представлял…
Отдам Эмме должное, одного замечания ей хватило, и до конца нашей встречи поводов для недовольства она больше не давала. Да и не до тех поводов подруге и было — оставшееся у нас время мы провели в самых безумных удовольствиях. Оставалось только надеяться, что этого заряда нам хватит до следующей встречи.
Обратный путь мы с дворянином Елисеевым провели в задумчивости — уж не знаю, о чём думал он, а я в мыслях своих всё ещё был с Эммой. Да, вот же положеньице сложилось, никому не пожелаешь… Уже на самом подъезде к Кремлю тёзка спросил, может, ему стоит вообще не проявляться отдельно на наших с Эммой встречах, мол, всё равно же телом положенные удовольствия получает. Я поинтересовался, долго ли он так выдержит, без того, чтобы ощущать процесс не только физически, но и душевно, напомнил, что так он уподобит полноценный секс банальному рукоблудию, внятного ответа не дождался и постановил на такое ненужное самопожертвование не соглашаться. Тёзка, впрочем, и сам особо не настаивал, всё же прекрасно понимает.
Доложив Денневитцу об итогах бесед с Кривулиным и Чадским, дворянин Елисеев немедля столкнулся с очередным доказательством полной непредсказуемости траектории полёта начальственной мысли — Карл Фёдорович вывалил на тёзку известие о том, что опыты с автомобильной телепортацией не отменяются, и товарищу придётся совмещать их с усиленной подготовкой к экзаменам. Видимо, надворный советник и сам понимал, что сочетается изложенное им вчера с этим новым распоряжением как-то не сильно хорошо, потому что снизошёл до объяснения этакого выверта — по его словам, программа опытов была утверждена уже раньше, а в процессе выдвижения требования об ускорении получения зауряд-чиновником Елисеевым классного чина о необходимости некоторой её корректировки просто забыли. В итоге у Денневитца в отношении тёзки имеются две утверждённых наверху программы, а что между собой они не шибко согласуются, никого на том самом верху не волнует. Мелькнула у меня мыслишка, что если кто тут что-то и забыл, то это начальство пропустило приём таблеток от жадности, но вот поди теперь, проверь…
Семинарский доклад об особенностях организации уголовного процесса в чрезвычайных обстоятельствах, за написанием которого дворянином Елисеевым я поначалу честно пытался наблюдать, быстро вызвал у меня беспросветную тоску, и я снова углубился в размышления. Мысли мои, однако, тоже были совсем не радостными.
Как ни странно, большее расстройство я сегодня испытал не от выходки Эммы, а от непомерной жадности начальства. Как-то быстро они привыкли к тому, что зауряд-чиновник Елисеев — человек исключительно полезный, а вот к необходимости использовать столь полезного человека с должной заботой о сохранении его умственных и телесных сил, привыкнуть не могут, а скорее, не хотят. Ну или для них просто не так оно и важно. Впрочем, начальство, оно везде такое, и если что тут могло послужить утешением, и то не шибко большим, так это то, что такое вопиющее пренебрежение к заботе о подчинённом проявил не Денневитц, а кто-то повыше — или генерал Дашевич, или даже не знаю кто ещё. И боюсь, пока неуловимый Яковлев не напомнит тёзкиным начальникам, что дворянина Елисеева надо как минимум беречь, сами они не сразу и сообразят, что холить, лелеять и уж всяко не перегружать названного дворянина необходимо тоже. Ну, не сообразят, так попробую что-нибудь измыслить, чтобы их к такому верному выводу подтолкнуть. Беда тут в том, что это самое напоминание со стороны Яковлева имеет все шансы оказаться опасным для жизни и здоровья всё того же дворянина, да и для моего существования тоже.
…Ольга приехала в Москву на четвёртый день стараний младшего брата в угрызении гранита науки. О грядущем прибытии сестры, как и о цели её прибытия зауряд-чиновник Елисеев уведомил начальство заблаговременно, так что встретили госпожу Улитину не то чтобы прям уж по высшему разряду, но всё равно очень даже неплохо — привезли в гостиницу Михайловского института, где Ольга поселилась вместе со служанкой. А что, удобно же, никуда ехать не надо, пройтись через институтский двор, и всё. Что ей сказали относительно того, что брат её не встретил, мы с тёзкой не знаем, но позвонила она ему сразу и какого-то волнения в голосе сестры дворянин Елисеев не обнаружил. Но удивилась, это да.
Встретились брат и сестра уже через два дня, и встреча эта произошла, как нетрудно было бы предсказать, в кабинете госпожи Кошельной. В очередной раз я поразился тёзкиному самообладанию — сеанс обмена удовольствиями с Эммой сегодня почти наверняка накрывался медным тазом, и как дворянин Елисеев это воспринимал, вопросов, полагаю, нет, так что некоторое недовольство сестрой было с его стороны более чем оправданным, но это самое недовольство он не то что не показывал, но и в самом себе старательно и даже успешно глушил. Понятно, его так воспитали, но без соответствующих задатков самого тёзки любое воспитание, хоть строгое, хоть разумное, хоть ещё какое, оказалось бы тут бессильным. Зато называть Эмму по имени-отчеству и на вы тёзке удавалось легко и просто, как будто они всегда именно так и общались, тут воспитание как раз пригодилось. Впрочем, Эмма и сама вела себя так же, и у неё оно тоже выходило вполне естественно.
