Из закоулков памяти снова, в который уже раз, выполз случай на дороге по пути в Покров, когда тёзка принялся стрелять по кофейной «Волге», заметив, что её водитель целится в него из пистолета. Чёрт, что за наваждение⁈ Почему эта чёртова «Волга» снова и снова приходит мне на ум? Ведь ничего, можно сказать, серьёзного — выстрелить тот урод даже не успел, получив отпор, моментально смотался, ни тебе урона с ущербом, ни какой-то реальной угрозы, но вот же, мать-перемать, из головы не выходит! С чего бы вдруг, спрашивается?
Хм, а не с того ли, что на фоне всех других покушений на тёзку это очень уж выделяется? И выделяется как раз своей несерьёзностью, кстати сказать. Я же тогда ещё обратил внимание на непрофессионализм несостоявшегося стрелка, а теперь отметил и его чрезмерную осторожность, не сказать бы, что трусость, хотя, конечно, в тех условиях повторить попытку не то что убить дворянина Елисеева, а хотя бы просто выстрелить у водителя «Волги» никакой возможности не было, и экстренное отступление, оно же бегство, оставалось для него единственным выходом, так что с мыслями об осторожности и тем более трусости покушавшегося я, похоже, несколько поторопился. Однако обвинений в непрофессионализме это с него не снимало — покушение было из рук вон плохо спланировано и ещё хуже исполнено. Даже Яшка Мелкий, пусть и ошибся с жертвой, всё сделал куда как грамотнее, да и Рюхин на таком фоне выглядел не таким уж и дебилом, просто его переиграли заранее, о чём он знать не мог.
И? Вот за каким таким хреном Яковлеву понадобился столь бестолковый исполнитель? За что, скажите на милость, тут платить деньги? Рассматривая варианты ответа на все эти вопросы, я остановился на двух, показавшихся мне наиболее вероятными.
Первый из них так или иначе был связан с фактором времени. Сколько его, этого самого времени, у Яковлева ушло на поиск Голубка и достижение с ним договорённости, мы не знаем, но провальная неудача первого покушения очевидным образом вызвала у Яковлева желание исправить всё как можно быстрее, вот и подрядил он первого попавшегося наёмника, а тот не справился. В пользу такого варианта говорило и само поведение исполнителя, и то, что покушение состоялось при следующем же после провала Голубка появлении дворянина Елисеева на Владимирском тракте. Но имелись доводы и против этой версии. Точнее, всего один довод, но очень и очень веский: между этим покушением и ошибкой Яшки Мелкого тёзка ездил по Владимирскому тракту ещё аж пять раз — в Москву искать Алёшу Михальцова, затем обратно в Покров, потом на осмотр в лечебнице доктора Брянцева и обратно, и наконец снова в Москву — и никто за эти пять поездок на него не покушался. То есть не столь, похоже, важным было тут для Яковлева время. Или что-то не так в те разы пошло у Грушина и он не сообщал о выездах Елисеева-младшего в Москву, но это как раз можно проверить, допросив его ещё раз.
Второй вариант мне нравился больше — пытаться стрелять в тёзку из той «Волги» мог сам Яковлев. Помнится, не так давно я опасался, что он может взяться за дело сам, не поручая убийство дворянина Елисеева наёмным исполнителям, но кто сказал, что талантливый конспиратор может и должен одновременно быть талантливым или хотя бы просто умелым киллером? Правильно, никто такого не говорил, а единственное известное нам убийство, которое почти наверняка совершил сам Яковлев, это отравление Яшки Мелкого. Отравление, обратите внимание, а не огнестрел. Да и в Одессе за Яковлевым-«Джексоном» ни одного убийства не числилось, кстати. Что ж, версия смотрелась вполне себе правдоподобной, но толку от того пока что никакого не было, и она оставалась среди тех загадок, которые будут разгаданы только после поимки самого Яковлева. Но допросить Грушина ещё раз не помешает, напомню тёзке, когда он отвлечётся от своей учёбы, пусть к Денневитцу обратится.
Чем, кстати, мне эта версия нравилась, так это тем, что говорила о существенном сокращении возможностей Яковлева — если раньше он мог сам следить или организовать слежку за дворянином Елисеевым (а иначе объяснить его выезд на Владимирский тракт невозможно), то затем такой возможности у него не было и нет по настоящее время. Тоже вот не совсем понятно, в чём тут причина, но это опять же до того, когда мы этого урода изловим и заставим всё рассказать.
С тёзкой я чуть позже результатами своих умственных упражнений поделился, но вот его реакция меня, честно говоря, несколько озадачила.
— Знаешь, — сказал он, — пока я живу в Кремле и езжу только в Михайловский институт и на полигон, этот Яковлев ничего сделать мне не может. Поэтому пусть его Воронков ищет, мне с того ни холодно, ни жарко. А вот получу университетский диплом, сдам экзамен на классный чин, поднатаскаюсь в институте на преподавании и развитии… Я тогда сам Яковлева искать начну, если Дмитрий Антонович его ещё не поймает.
— Если тебе поисками Яковлева заниматься позволят, — попытался я спустить товарища с небес на землю, но тёзка неожиданно жёстко добавил:
— Позволят. Я так всё устрою, что Карл Фёдорович ещё сам же мне и поручит с Яковлевым покончить.
— Рассказывай, — потребовал я. — Что ты такое задумал?
— Мне же тех моих учеников не к исследованиям в Михайловском институте готовить надо будет, — начал он, — а к сугубо практической работе. Вот я и устрою так, чтобы большую часть занятий с ними проводить не в институте, а, как ты говоришь, в поле. На том же полигоне, а то и прямо на московских улицах. То есть, как ты это называешь, в обстановке, приближенной к боевой.
— Максимально приближенной к боевой, — поправил я тёзку.
— Пусть так, не суть важно, — отмахнулся он и продолжил: — Яковлев, чтоб он сдох, пропустить такое не сможет, а я же не один буду, а с очень способными учениками, они же мне помощниками и охранниками станут! И уж такую возможность поймать поганца Карл Фёдорович не упустит!
Вот тут я и офигел, не сказать бы грубее. Ну, тёзка, ну даёт! Нет, инициатива дело, конечно, хорошее, и даже какое-то рациональное зерно в словах дворянина Елисеева есть, вот только скрыто оно, то зерно, под толстым-толстым слоем не знаю чего, но уж точно не шоколада.
— И давно ты этот свой хитрый план придумал? — спросил я.
— Да не так важно, — увильнул тёзка от ответа, — главное, что придумал.
Ох, как мне хотелось разнести этот дурацкий план к растакой-то матери! Как вообще тёзке-то в голову такое могло прийти после стольких месяцев знакомства с Денневитцем⁈ Да Карл Фёдорович, услышав такое, не то что из Кремля, из Троицкой башни тёзке выходить запретит! А будет тёзка упорствовать, так Денневитц отправит его в Косино, там после Бежина как раз свободное место есть! Но, немного подумав, я всё же решил дать тёзке самому осознать, какую глупость он только что сморозил — всё-таки пора, пора товарищу умнеть. Поэтому я какое-то время многозначительно помолчал, и когда затянувшаяся пауза стала выглядеть особенно мрачно, тихонечко так предложил:
— Ты, пожалуйста, ещё раз подумай, ладно?
В мысли тёзкины я принципиально не полез — лучше потом его спрошу и пусть он мне на словах, а не переживаниями расскажет, почему отвергнет свою ересь. Вот если, не приведи Господь, не отвергнет, тогда я и начну приводить его к правильному пониманию окружающей действительности, а пока пусть думает.
Уж не знаю, долго он думал, или просто в его размышлениях на первое место вышло чтение учебников, за которое он взялся несколько позже, но к разговору нашему дворянин Елисеев вернулся уже ближе к ночи.
— Ты прав, мой план действительно не годится, — без предисловий выдал он. — Не пойдёт на такое Карл Фёдорович.
Поскольку мне в кои-то веки уже хотелось спать, несмотря на детское, по моим совиным представлениям, время, подробно расспрашивать тёзку, как именно добрался он до правильного вывода, я не стал. Захочет, сам потом расскажет, не захочет, и не надо, главное произошло — неправоту свою дворянин Елисеев понял и принял.
…К Кривулину тёзка, явившись в Михайловский институт, заглянул сразу, но ненадолго. Кратенько пересказав директору института итоги опытов с телепортацией автомобилей с пассажирами, особый нажим дворянин Елисеев сделал на отсутствие у тех пассажиров наблюдения каких-либо внешних эффектов при телепортировании, а также не умолчал и об улучшении их здоровья. Ясное дело, директор посоветовал сообщить о том Эмме Витольдовне, ясно и то, что именно к ней тёзка после Кривулина и направился.
