Кстати, о том, что видно. Пока мы ехали от Кремля до Сокольников, вид здешней Москвы, нравившийся мне куда больше той Москвы, что мне пришлось оставить, немного примирил меня с реальностью и настроение моё хоть чуть-чуть, но повысилось. А уж когда тёзка сразу после директорского кабинета зашёл к Эмме, мои невесёлые мысли как-то сами собой отодвинулись на задворки сознания. К Эмме дворянин Елисеев заглянул исключительно чтобы известить её о возможности остаться здесь на ночь, причём, добрая душа, предоставил право сказать это нашей подруге мне. Эмма, понятно, обрадовалась, и этот её радостный вид окончательно привёл меня в хорошее настроение.
Это самое хорошее настроение не смог мне испортить даже разбор записей Хвалынцева, к которому мы с тёзкой приступили после захода к Эмме, а затем в секретное отделение. А в таком настроении и сама работа пошла веселее, я как-то очень уж быстро определял, куда следует отнести содержание того или иного обрывка, и подсказывал правильное решение тёзке, а потом с полного его согласия вообще взял почти всю эту работу на себя. В итоге к обеду мы с разбором наследия Степана Алексеевича почти закончили, осталось всего четыре клочка бумаги, пристроить которые к разобранным у нас никак не получалось. Я хотел всё-таки добить их до обеда, но дворянин Елисеев настоял на немедленном походе в столовую. Ну да, организм, как я уже говорил, молодой и здоровый, так что снабжать его питательными веществами следует не только в должных количествах и сбалансированном ассортименте, но и вовремя.
Уж не знаю, что стало тому причиной — вкусный и сытный обед, моё настроение или же просто благоприятное расположение звёзд, но по возвращении из столовой на приведение этих последних четырёх клочков к общему знаменателю у нас ушло всего около получаса. Мы с тёзкой быстро сошлись во мнении, что такое дело надо отметить, и снова двинули в столовую, теперь исключительно ради крепкого ароматного чаю, маленьких румяных пирожков с малиной и пирожных-корзинок с кремом и шоколадом. А что, заслужили!
Снова вернувшись в маленький кабинет, мы сразу засели за планирование дальнейшей работы. Какой, спросите, работы, если бумаги Хвалынцева мы уже разобрали? Как это какой⁈ А свести всё это вместе, как оно было сделано в той самой тетради? А объединить потом с содержанием всё той же тетради? А найти в получившемся сводном тексте логические провалы и лакуны и хорошо подумать, чем и как их заполнить, в конце концов⁈ Да-да, так и только так! Тем более, что когда работа эта была ещё в проекте, дворянин Елисеев договорился с Кривулиным, что именно в таком виде её можно будет считать завершённой. Ну и нам с тёзкой польза с выгодой — знать после этого о технике ускоренного внушения мы будем если и не всё, то в любом случае больше, чем сейчас, и мало кто в Михайловском институте сможет с нами в том сравниться. Да, в законченном виде это попадёт в институтскую библиотеку, но, во-первых, не сразу, а, во-вторых, выдаваться потом для чтения и работы будет далеко не всем желающим — допуск станут определять Кривулин с Чадским, а может, и с дворянином Елисеевым тоже.
Ладно, это дело пусть и не далёкого, но всё равно будущего, а сейчас надо думать не о том, как замечательно мы в таком чудесном будущем заживём, а о том, как это самое будущее приблизить.
Тёзка взялся за составление плана труда, который нам с ним предстояло написать. Когда он закончил, я прошёлся по тексту со своими правками и дополнениями, ещё какое-то время ушло на согласование наших позиций, немного поспорили, не без того, и в итоге наметили всё-таки план, устраивающий обоих. По уму, конечно, стоило бы для начала познакомить с этим планом Денневитца, заручившись его дозволением на передачу документа Кривулину, но тёзкин шеф сейчас вместе с Воронковым занимался делом генерала Гартенцверга, вместе с военными копаясь в его бумагах. Впрочем, с тёзкиной стороны это была бы откровенная перестраховка, поскольку прямых указаний поступать именно так Денневитц не давал. Поэтому дворянин Елисеев переписал план набело, черновик убрал в карман (пригодится для написания рапорта надворному советнику), и с чистой совестью отправился к директору.
Планом Сергей Юрьевич впечатлился. Бегло просмотрев поданные ему три листа бумаги, директор тут же принялся их перечитывать заново, уже серьёзно и вдумчиво.
— Блестяще, Виктор Михайлович, блестяще! — выдал Кривулин, закончив чтение. — Нет, я, конечно, на что-то подобное и надеялся, но вы смогли меня удивить, честное слово! Искренне вам признателен! Мне, однако, нужно какое-то время, чтобы обдумать, как именно воплотить ваш превосходный план в жизнь наилучшим образом, а потому… — он на пару мгновений задумался, — … а потому отправляйтесь пока к Эмме Витольдовне. Думаю, сегодня работы по внушению с вас хватит.
Что ж, оспаривать авторитетное мнение директора Михайловского института мы с дворянином Елисеевым не стали и направились к нашей подруге, благо, пожелания Сергея Юрьевича тут полностью совпадали с нашими собственными. Сразу мы к Эмме, однако, не попали — та самая госпожа Волосова сказала, что у Эммы Витольдовны очень важный пациент, а потому надо подождать. М-да, интересные всё же порядки в Михайловском институте — пусть и поручено госпоже Кошельной серьёзное и до крайности ответственное дело, ограничивать её в приёме пациентов и, соответственно, заработках, никто даже не думает. А может, оно и правильно? Ну не знаю, не знаю…
Ждать, пока Эмма освободится, пришлось чуть больше получаса, что особенно неприятно — в обществе Волосовой. Помощница-шпионка внимательно изучала конторскую книгу средней толщины, время от времени что-то отмечая в ней карандашом. По каким-то одному ему понятным признакам тёзка посчитал её книгой записи тех самых пациентов, допытываться у него, по каким именно, я не стал. Наконец из кабинета в приёмную вышел высокий крупный господин постарше шестидесяти со старомодными пышными бакенбардами, провожаемый Эммой, помощница живо поднялась и с поклоном подала господину стоявшую в углу трость, явно дорогую, сама Эмма проводила посетителя до двери приёмной, Волосова ту дверь услужливо распахнула.
— Всего доброго, ваше сиятельство, — поклонилась Эмма, получив благосклонный кивок в ответ. — Юлия Дмитриевна, проводите.
Да, пациент точно не простой…
— Граф Уваров, секретарь Академии наук, — пояснила наша подруга такое почтение.
— Вот как, — с пониманием отозвался дворянин Елисеев. — И сам сюда пришёл, не пригласил тебя к себе?
— Фёдор Сергеевич любит иной раз наносить визиты в академические институты, — с лёгкой улыбкой ответила Эмма. — А здесь ещё и здоровье поправить можно… Подождём, пока Юлия Дмитриевна вернётся, — пресекла Эмма попытку тёзки увести её в кабинет с последующим уходом в комнату отдыха, — отпущу её домой и тогда…
Вернулась Волосова быстро, возможности отправиться домой пораньше откровенно обрадовалась, затягивать со сборами не стала и вскоре мы с Эммой удалились, наконец, в комнату отдыха. Я, уж простите, уклонюсь от описания устроенных нами сладких безумств, но потрудились мы в них на славу, если бы, конечно, такая слава нам вдруг зачем-то понадобилась.
— Витя, — как обычно, в первом подходе к телу подруги нашим общим телом управлял тёзка, к нему Эмма и обратилась, — ты сможешь узнать, для кого Юлия Дмитриевна за мной шпионит? Для Кривулина, для Чадского или для них обоих?
Оп-па! Неожиданно, очень неожиданно. Экспресс-дискуссия между нами с дворянином Елисеевым на предмет исполнения или неисполнения приказа Денневитца не раскрывать Эмме истинное лицо её помощницы победителя не выявила, но решение мы нашли.
— Смогу, — пообещал тёзка. — А она точно шпионит?
Идея, на которой мы с тёзкой сошлись, была проста. Сейчас Эмма расскажет, на каком основании она уверена в негласном присмотре со стороны помощницы, дворянин Елисеев доложит о том Денневитцу, и тот либо пересмотрит своё мнение, либо снабдит подчинённого какими иными инструкциями, там и посмотрим. Мне лично казалось, что успехи Эммы в раскрытии тайных делишек Волосовой подтолкнут тёзкиного шефа к большему доверию нашей подруге, и тогда тёзка сможет сказать ей не про Яковлева, конечно, но хотя бы про то, что помощница шпионит для директора.
