Как я понимал, причина тут лежала на поверхности — в последнее время я слишком часто вспоминал свою прошлую жизнь, и, чего уж там скрывать, сильно о ней жалел. Так что когда в меня полетела динамитная шашка, поневоле захотелось туда, где хорошо, комфортно и безопасно. Всё тогда происходило со страшной скоростью, страшной в самом что ни на есть прямом смысле, и я, честно говоря, не помню, представлял себе хоть на мгновение свою оставленную в прошлой жизни квартиру, но всё, что я на собственном опыте и опыте дворянина Елисеева знал о телепортации, криком кричало, что должен, просто-таки обязан был представить. А что не могу это вспомнить — так условия, знаете ли, раздумьям ну никак не способствовали…

Зато условия, имевшие место прямо сейчас, умственной деятельности всячески благоприятствовали. Дворянин Елисеев, проснувшийся после недолгого сна, компенсировавшего молодому организму некоторый недосып, умывшийся и даже изобразивший что-то вроде зарядки, сидел в буфетной, пил горячий крепкий чай, закусывая бутербродами из мягкого белого хлеба с маслом и сыром, своей очереди ждали бутерброды с копчёной колбасой и тамбовским окороком, на которые тёзка время от времени в предвкушении поглядывал. Товарищ явственным образом наслаждался, а поскольку организм у нас с ним один на двоих, тёзкино наслаждение передавалось и мне. Ну и как тут не запустить мозг если и не на полную мощность, то хотя бы близко к тому? Вот я и запустил, и ещё до того, как дворянин Елисеев покончил с завтраком, успел не только обдумать историческое событие, но и поведать тёзке, до чего именно додумался.

— То есть ты теперь сможешь и так в свой мир переместиться, если целенаправленно захочешь, — подытожил товарищ.

— Думаю, смогу, — согласился я. — Но, сам же понимаешь, пока это чисто теоретически.

Тёзка понимание подтвердил, заодно и показал своё благоразумие, не став спрашивать, когда я собираюсь повторить опыт. Я, конечно же, приступить к такому повторению был готов, но если бы дворянин Елисеев меня спросил, от ответа бы уклонился. Почему? Да потому что сам этого ответа не знал.

На первый взгляд всё тут смотрелось просто — совершить новую вылазку в мой мир мы сможем, когда опять заночуем у Эммы. Но тут мало того, что надо было для начала дождаться, когда комнатку приведут в порядок, без этого ночёвка в Михайловском институте вообще невозможна, так ещё включалась и другая сложность. Вот сколько времени было, когда я увёл всех нас в свой мир? Правильно, никак не больше полпятого утра. А в моём мире? Про момент нашего там появления не скажу, на часы не смотрел, но когда включил ноут, он показывал полтретьего дня. То есть, даже с учётом того, что какое-то время ушло на стрельбу по налётчикам и сборы, а ноут в своей квартире я запустил не сразу по прибытии, разница составила примерно десять часов, и разницу эту следовало учитывать в планировании следующего захода, чтобы не пересечья с дочерью и не напугать её уж не знаю до какого состояния.

М-да… А с другой стороны, без помощи Алинки разобраться, что со мной произошло и почему она до сих пор хранит мои вещи, у меня, скорее всего, получится, но времени займёт куда как больше, чем если просто дочку расспросить. Стало быть, надо ещё и продумать, что именно необходимо будет сказать и сделать, чтобы Алинка с доверием отнеслась к совершенно непостижимым образом появившейся в квартире странно одетой незнакомой парочке, ни с того ни с сего заинтересовавшейся судьбой её отца.

…До конца дня никаких особых распоряжений так и не последовало. Гадать о причинах этого мы с тёзкой, конечно, попытались, но быстро бросили это занятие как бесперспективное — их могло быть много. Например, могло ухудшиться состояние Яковлева. Или Денневитц отдал на сегодня приоритет подчистке хвостов — аресту шофёра, обыску и арестам там, куда собирались вывезти нас с Эммой, а то и ещё каким делам. Мог Карл Фёдорович и потратить день на взаимодействие с разведкой, министерством иностранных дел, военными, да Бог знает, с кем ещё. В общем, обеспечивать эффективную работу своих подчинённых начальство обязано, а вот ставить их в известность о своих планах не обязано совсем. Тем не менее уже довольно поздним вечером коллежского регистратора Елисеева надворный советник к себе вызвал и объявил тёзке, что завтра с утра тот должен отправиться в Михайловский институт и продолжить там свою работу, потому что по делу Яковлева способности Виктора Михайловича пока не требуются. Выглядел при этом Денневитц не сильно довольным и делиться новостями не стал, не стал проявлять интерес и тёзка, видя начальника в таком состоянии. Вернулся в Троицкую башню, перекусил и залёг спать, а с утра отправился в институт.

— Я объявил Эмме Витольдовне выходные дни, пока не восстановят её комнату отдыха, — закончив с приветствиями, Кривулин перешёл к делу. — Обследование сотрудников и работников института я приостановил, поскольку полноценно проводить его без того, чтобы время от времени отдыхать, госпоже Кошельной было бы крайне затруднительно.

Дворянин Елисеев изобразил полукивок-полупоклон, который, по замыслу тёзки, должен был смотреться как знак и понимания, и благодарности. Надо же, какой Сергей Юрьевич заботливый…

— Однако же сегодня Эмма Витольдовна собиралась заглянуть в институт, — продолжал Кривулин. — У госпожи Кошельной появились соображения по ремонту комнаты отдыха, и она хотела бы осмотреться на месте.

М-да, можно было представить, что это за соображения, учитывая, для чего именно служила эта комната последние месяцы… Но мечты о большой крепкой кровати или хотя бы о диване покрупнее старого прервал Кривулин.

— Разумеется, когда Эмма Витольдовна прибудет в институт, вы, Виктор Михайлович, с нею встретитесь, однако же пока главная ваша задача — продолжение работы по описанию техники ускоренного внушения, — выдал директор Михайловского института.

Примерно чего-то такого мы с тёзкой и ожидали, потому что иные варианты тут просто не просматривались, но возможность увидеться днём с Эммой восприняли как хорошую новость, и за бумагами Хвалынцева отправились в приподнятом настроении. Ротмистр Чадский поинтересовался, как идут допросы пойманных налётчиков, тёзка, сделав многозначительное лицо, отговорился общими словами, господин ротмистр понял всё правильно, и новые вопросы, если они у него и были, придержал при себе.

Вчерашние эмоциональные качели — от страха за свою жизнь и жизнь Эммы через боевой азарт, изумление от неожиданной экскурсии домой, полное непонимание произошедшего со мной в том мире, и до смеси торжества и облегчения при виде пойманного Яковлева, да ещё и полноценный после того отдых обеспечили нам обоим прямо-таки невероятную работоспособность. Эмма появилась в институте ближе к обеду, и до того, как явился жандарм из секретного отделения сказать тёзке, что его просит к себе в кабинет госпожа Кошельная, мы успели написать очень даже немало, к тому же большую часть вообще набело.

Да уж, наше с Эммой любовное гнёздышко чёртовы латыши разорили, так разорили… Диван оставалось только снести на помойку, как и столик, такая же участь ждала тумбочку, торшер и часть ковриков. Ночник и вешалка, как ни странно, не пострадали. С уборной было сложнее — внутри всё сохранилось, но дверь теперь придётся менять вместе с косяком. Ещё дворянину Елисееву пришлось смириться с потерей галстука и носков — Эмма сказала, что они пришли в полную негодность, и она их уже выкинула. Тёзку это, впрочем, не так и опечалило, а вот тому, что не пострадала его шляпа, он обрадовался. Оптимистично звучали и слова Эммы о том, что Кривулин обещал управиться за три-четыре дня, но, признаюсь, видеть такой погром в комнатке, где нам довелось пережить столько приятного, было что мне, что тёзке в тягость, и когда Эмма предложила вместе отобедать в столовой, мы немедля согласились.

— Ты потом опять за записи Хвалынцева засядешь? — спросила она за обедом.

— Да, — просто ответил тёзка.

— А я к Чадскому, — недовольно поморщилась Эмма. — Юлия Дмитриевна сегодня не пришла, и на квартиру ей не могу по телефону дозвониться. Хоть она и шпионит за мной, службу свою знать и исполнять должна, вот пусть теперь Чадский её ищет!