Голос её был низким, ровным, без тени тех истеричных ноток, что были ранее. Это был голос солдата, докладывающего обстановку.

Я медленно сел, опершись спиной о прохладную стену. Сердце почему-то заколотилось чаще. Я лишь кивнул, дав знак ей продолжать.

— Наша задача — мониторинг и нейтрализация аномальных всплесков силы, угрожающих стабильности барьера между Явью и Правью. Мы — щит. Последний рубеж перед чертогами богов, — она говорила отстранённо, как будто зачитывала устав. Но в глазах плескалась боль. Боль от осознания. — Мы служим богам. Мы их воины и рабы. У нас забрали все — личность, семью, желания, стерли память о прошлом. Все ради богов, ради их защиты. Наш отряд… Нам нет дела до живых. Наша миссия превыше всего. Мы принадлежим ей телом и душой. Вернее, принадлежали.

Она замолчала, её взгляд на мгновение упёрся в грубые половицы.

— Мы месяцы выходили на источник утечки. На то место, где тёмные маги пытались разорвать завесу. Камень-анкер был ключом. И когда ты его уничтожил… это был как взрыв сверхновой в эфире. Мы почувствовали его за десятки километров. Командир отдал приказ на немедленное перемещение и зачистку периметра. Всех, кто был на поверхности — этих… людоловов — ликвидировали как потенциальных носителей скверны и свидетелей.

В её голосе не было ни сожаления, ни злорадства. Констатация факта. Я живо представил тварей, которые сторожили объект, и этих безликих убийц, выходящих из теней со своим смертоносным свистом. Холодный пот пробежал по моей спине.

— А потом мы заметили тебя. Ты уходил от карьера. Сильный, весь в чужой энергии, но… живой. Не заражённый. Командир счёл это аномалией. Угрозой, требующей изучения. Мне был отдан приказ: проследить, установить личность, выяснить мотивы. И… ликвидировать при малейшем подозрении в связях с врагом.

Она посмотрела на меня прямо.

— Я шла за тобой. А потом… тот упырь. Ты знаешь остальное.

Она умолкла. Рассказ был окончен. В избе снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Наполненной. Наполненной ужасающей правдой.

И тогда во мне всё закипело. Медленно, глухо, как магма перед извержением. Не её рассказ был причиной. Причиной были эти слова: «Божественная Сотня», «Защитники богов», «Нам нет дела до живых».

Перед глазами поплыли картины, что я пронёс через века. Не свои — родовые. Память предков. Великий князь, мой пращур, стоящий на коленях перед жрецом Перуна и умоляющий о помощи в нашествии мертвяков Нави. И холодный, безразличный ответ: «Жертва мала. Боги ждут большего». Девушка, отданная в жертву Велесу ради «благополучия общины». Её глаза, полные ужаса. Лица простых людей, которые пашут, сеют, молятся, а в ответ получают мор, падеж скота и безразличие небожителей.

И эти… эти маги. Эти прислужники. Они защищают их? Этих бездушных, холодных идолов, которые смотрят на мир как на муравейник? Они убивают людей, «потенциальных носителей скверны», не моргнув глазом? Ради чего? Ради того, чтобы боги, сидя в Прави, продолжали вечное, бессмысленное существование в своих чертогах?

Ненависть, которую я таил веками, сдержанная, как потухший вулкан, вдруг ожила. Она не была яростной, не была слепой. Она была холодной. Абсолютной. Окончательной. Она заполнила меня изнутри, стала твёрже кости, острее клинка.

— Нет дела до живых… — я медленно проговорил, словно пробуя эти слова на вкус, и мой голос прозвучал чужим, низким, как скрежет камня. — Как удобно. Как благородно. Защищать тех, кому на вас, на всех нас насрать.

Я поднялся с постели. Мне нужно было двигаться. Подошёл к печи, схватился руками за тёплую ещё кирпичную кладку, словно пытаясь сжать её в пыль.

— Ты знаешь, что такое боги, девочка? — я обернулся к ней.

Она сидела всё так же прямо, но в её глазах читалось смятение. Она видела, что её откровение вызвало не страх, не почтение, а нечто совершенно иное.

— Это надсмотрщики. Это тюремщики мироздания. Они создали правила — Явь, Правь, Навь — и ушли, чтобы наблюдать издали, как мы в этой клетке дерёмся за кусок хлеба. А вы… вы их надзиратели. Псы, которых натравливают на тех, кто посмел пошатнуть решётку.

— Ты не понимаешь! — в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то, кроме холодной отчетности. Отчаяния? Убеждённости? — Без барьера всё рухнет! Навь хлынет в мир и уничтожит всё! Всех!

— А что, по-твоему, делают боги? — я рыкнул, подойдя к ней вплотную. — Они что, защищают? Нет! Они поддерживают статус-кво! Им нужен вечный баланс, вечная война! Потому что это даёт им смысл! А мы — просто расходный материал! И вы, их «сотня», — самые главные дураки! Вы кладёте жизни за тех, кто даже не знает ваших имён! И да — я тебя, наверное, сейчас сильно разочарую, но во всей вашей службе нет никакой великой цели — есть лишь желание богов не подохнуть от легионов мервяков. Если хоть один из них ступит на землю Прави, она падет, и вместе с ней падут боги. А Чернобог возродится, обретя абсолютную власть. Нет, не за живых переживают боги, а за свои шкуры. Потому как не станет Яви, и Правь не выстоит.

Я видел, как она сжимает кулаки. В её памяти уже не было барьеров. Она всё помнила. И все те годы службы, все жертвы, вся вера — всё это сталкивалось с моей яростью, с моей правдой.

— Они бросили тебя, — ударил я ниже пояса, тихо и зло. — Своего верного воина. Потому что ты стала слаба. Потому что стала неудобна. Потому что их «миссия» важнее одной жизни. Разве это не доказывает мою правоту? Слабым не место среди сильных, верно?

Она опустила голову. Плечи её снова задрожали, но теперь это была не истерика, а содрогание от крушения всего фундамента, на котором стояла её жизнь.

Я отошёл к окну, глядя на серый рассвет. Ярость бушевала во мне, требуя выхода. Но что делать? Убить её? Бессмысленно. Она была такой же жертвой, пусть и добровольной. Бросить? Теперь уже не мог. Она была живым доказательством того, о чём я давно догадывался. Орудием в моих руках. Не для мести — для войны. Для настоящей войны.

Я повернулся к ней. Решение созрело мгновенно, кристально ясное и бесповоротное.

— Слушай меня, Вега, — сказал я, и в моём голосе зазвучала та самая сталь, что выковывается в горниле ненависти. — Твои боги мне не указ. Твоя Сотня — мои враги. Так же, как и Тёмный Князь. Я не защищаю Правь и не служу Нави. Я воюю за Явь. За этот мир. За людей, которые в нём живут. И если для этого нужно разобраться и с теми, и с другими… Что ж, я не против.

Она подняла на меня глаза. В них был ужас. И… проблеск чего-то ещё. Любопытства? Вызова?

— Ты… ты не понимаешь, с чем связываешься…

— Я понял всё, что мне нужно, и знаю намного больше тебя, уж поверь, — перебил я её. — А теперь выбор за тобой. Можешь попытаться выполнить свой приказ. Убить меня. Или… — я сделал паузу, — или узнать, что значит воевать не за абстрактную идею, а за что-то реальное. За свою собственную жизнь. Которая теперь, кстати, принадлежит тебе. А не им.

Я оставил её сидеть с этим выбором. Мне нужно было выйти, нужно было глотнуть воздух, нужно было, чтобы эта адская злость внутри меня остыла и превратилась в холодную, расчётливую решимость.

В костёр ненависти, что я пронёс через века, только что подбросили целый воз дров. И теперь пламя должно было спалить не только моих врагов, но и весь старый мир, с его ложными богами и рабами в золотых мундирах.

Война только начиналась. И теперь у меня был первый, очень ценный пленный. Или союзник. Время покажет.

Оставшиеся три дня пролетели в странном, натянутом спокойствии, похожем на затишье перед бурей. Воздух в избе был густым от невысказанных мыслей. Я проводил время в бесконечных хлопотах, а Вега… Вега словно заново училась жить.

После нашего разговора, после того как я швырнул ей в лицо свою правду о богах, она замкнулась. Но не в отчаянии, а в глубоком, сосредоточенном молчании. Она больше не сидела, уставившись в стену. Теперь её место было у окна. Она пододвинула к нему табурет и могла часами сидеть неподвижно, наблюдая за жизнью деревни. Я видел, как её взгляд следит за девчонками, гоняющими по улице кур, за старухой, доящей козу, за мужиками, чинящими плетень. В её глазах, обычно холодных и острых, появлялось что-то неуловимое — то ли недоумение, то ли жажда. Она смотрела на эту простую, бесхитростную жизнь, как житель подводного царства смотрит на поверхность, где танцуют солнечные зайчики. Это был мир, который она, по её же словам, была призвана защищать, но забыла все, что знала о нем.