Воздух в кабинете, только что наполненный ядовитыми испарениями взаимной ненависти, постепенно начал остывать и тяжелеть, словно густеющая кровь. Внешнее подобие союза было восстановлено — слишком многое стояло на кону, чтобы позволить сейчас личным обидам разрушить хрупкую конструкцию их общего плана. Теперь их лица выражали не ярость, а холодную, расчетливую решимость. Пряник, которым они долго и терпеливо соблазняли султана Махмуда, явно залежался. Пора было показать кнут.

— Наши уступки и подачки сделали его слишком самоуверенным, — ледяным тоном констатировал граф Морис. Он встал и подошел к карте, уставившись на багровый клин Османской империи. — Он забыл, что золото, которое он получает, — это не дар, а аванс. Аванс, который требуется отработать. Кровью. Его янычар.

— Он тянет время, — кивнул барон фон Клейст, его пальцы нервно постукивали по столу. — Эта пауза накануне войны меня беспокоит. Он что-то замышляет. Или струсил.

— Струсил? Возможно, — флегматично заметил герцог де Савари, наливая себе новый бокал. — Но мы должны напомнить ему о его обязательствах. Жестко и недвусмысленно. Если будет сопротивляться… — он многозначительно хлопнул ладонью по столешнице, — … усилим нажим. Перейдем от угроз к действиям. Закроем для его кораблей наши порты. Заморозим счета. Устроим несколько «стихийных» бунтов в его арабских провинциях. У него достаточно проблем и без нас.

Идея понравилась всем троим. Их глаза загорелись холодным огнем. Они снова были едины — в своем стремлении к власти и в презрении к тому, кем они успешно манипулировали.

— Сейчас идеальный момент, — продолжил Морис, возвращаясь к столу. — Пока этот мальчишка-император на русском троне не окреп. Пока его страну сотрясают бунты и неразбериха после смерти регента. Пока он не успел навести порядок в своей армии. Удар должен быть быстрым и сокрушительным. Пока Мстислав слаб.

— И мы ему в этом поможем, — усмехнулся фон Клейст. — Мы скажем султану, что поддержим его войсками. Что наши эскадры прикроют его фланги, а наши дивизии будут готовы ударить с запада.

Лживые слова повисли в воздухе, сладкие и ядовитые, как испарения цианида. Все трое знали правду. Никаких войск. Никакой поддержки. Пусть эта «янычарская обезьяна», как мысленно, с одинаковым презрением, думал каждый из них, лезет на русские штыки первая. Пусть два этих варварских колосса — непокорная Россия и падкая до золота Османская империя — сойдутся в смертельной схватке, истощая друг друга.

— Кто бы ни победил в этой войне, он выйдет из нее обескровленным, — тихо, словно делясь великой тайной, произнес де Савари. — А мы… Потом придем мы и с легкостью добьем того, кто уцелеет. Мы заберем все и без потерь. Крым. Кавказ. Черное море. Возможно, даже кусок самой России, больший, чем мы рассчитывали.

Они сидели втроем в этом кабинете, в самом сердце чужой империи, и спокойно, с ледяной жестокостью вершили судьбы миллионов. Две великие державы были для них всего лишь фигурами на шахматной доске, которыми предстояло пожертвовать ради победного мата. И Россия, и Османская империя давно стояли поперек горла. Одна — своим упрямым нежеланием ложиться под Европу, другая — ненасытным аппетитом и непредсказуемостью.

Лучший исход — их взаимное уничтожение. И Тройственный союз будет тем, кто получит от этого наибольшую выгоду. Империя-победитель, будь то Россия или Турция, будет так ослаблена, что не сможет противостоять их объединенной мощи.

Решение было принято. Единогласно. Все обиды, все подозрения были на время отложены перед лицом этого грандиозного, циничного плана.

— Завтра же я направлю султану ноту, — подводя итог, сказал Морис. — В самых жестких выражениях.

— А я дам указание нашим банкирам в Генуе начать вывод активов, — добавил фон Клейст.

— А мои… Друзья в Каире и Дамаске уже готовы зажечь фитиль недовольства, — многозначительно улыбнулся де Савари, расправляя кружевное жабо.

Они обменялись понимающими кивками. Не дружескими, не теплыми. Это были взаимные поклоны фехтовальщиков перед дуэлью. Формальность. Знак того, что временное перемирие заключено, и они снова — команда. Пусть и до первого удобного случая воткнуть нож в спину соседа.

Встали. Натянули на себя маски учтивых дипломатов. Граф Морис проводил гостей к двери. И тут его взгляд скользнул по кабинету, проверяя, все ли в порядке, и задержался на одном из высоких арочных окон.

Оно было открыто. Небольшая створка в верхней его части отходила наружу, впуская ночную прохладу.

И все бы ничего. Вечер был душным, и слуга вполне мог решить проветрить комнату. Но почему тогда оттуда, из темноты, так явно, так отчетливо пахнуло смертью?

Это был не просто запах тления или гнили. Это был холодный, тяжелый, запах смерти. Запах старой кости, вывернутой наизнанку магии и вечного льда могилы. Тот самый запах, что витал в воздухе после битвы с мертвяками в русских степях. Тот самый, который чувствует каждый за мгновенье до того, как отправиться на тот свет.

Трое мужчин замерли одновременно. Их сердца, только что спокойно бившиеся в ритме будущих побед, вдруг замерли, а потом заколотились с бешеной силой. Ледяная струя страха пробежала по их спинам.

Они не сговаривались. Не кричали. Инстинкт самосохранения, отточенный годами интриг, сработал мгновенно. Три пары глаз встретились в одном паническом взгляде, и три тела рванулись к выходу. К двери, которая вела в коридор, к охране, к безопасности.

Но было уже поздно.

Едва пальцы графа Морис коснулись массивной бронзовой дверной ручки, как та… почернела. Не от жара, а от мгновенного, неестественного обледенения. Иней, черный, как сажа, пополз по дереву двери, с треском замораживая его до самой сердцевины. Одновременно тяжелые портьеры на окнах вспыхнули ослепительно-белым, беззвучным пламенем, которое не жгло ткань, а превращало ее в хрустальную пыль.

Из углов кабинета, из самой тени, что сгустилась под столом, поползли липкие, черные щупальца. Они стелились по полу, оставляя за собой обугленные следы на дорогом паркете, и тянулись к ногам дипломатов.

Окно, зияющее черным провалом в стене, было уже не выходом, а входом. Входом для чего-то ужасного, что и принесло с собой этот запах смерти.

Глава 14

Сутки. Целые сутки я провел неподвижно, в страшном напряжении, затаившись в тени, как паук в центре своей незримой паутины, ожидая, когда все мухи соберутся в одном месте. Я точно знал, что это случится. Их алчность и страх перед возможной потерей контроля над султаном неизбежно должны были заставить их собраться вместе. Тайно, конечно. Афишировать подобные сборища не в их правилах — слишком много глаз, слишком много ушей в этом городе, где даже стены имеют привычку слушать и шептать.

И когда наступил вечер, и три машины под разными флагами, но с одинаковой спесью проследовали в хорошо охраняемый квартал к резиденции нормандского посла, я понял — время пришло. Мое терпение было вознаграждено. Я-то предполагал, что они будут скрываться, а они действуют нагло, в открытую. Совсем себя тут вольготно чувствуют.

Дальше вступил в дело план, отточенный до блеска шестым отделом внешней разведки Приказа Тайных Дел. План, в котором я был не просто исполнителем, а главным инструментом. Пробраться на территорию, охраняемую не только отборными гвардейцами, но и магами средней руки, выставленными в качестве живых сигнализаций, было очень сложной задачей. Для любого другого — самоубийственной.

Но я справился.

Сначала — Образ Орла. Я не просто призвал его скорость — я стал им. Высоко, невообразимо высоко, в ледяной вышине, где воздух был разрежен и пронзительно чист, я парил над сияющим ковром ночного Стамбула. Огни города мерцали внизу, как рассыпанные самоцветы, а резиденция посла была всего лишь маленьким, хорошо освещенным пятачком, опутанным с земли невидимыми нитями магических барьеров. Я видел их своим особым зрением — слабые, пульсирующие свечением. Как паутина.