Я видел, как выпрямилась княгиня Меньшикова, будто готовясь к бою. Ее дочь, юная Елена, опустила глаза, но кончики ее ушей пылали. Рядом с ней стояла дочь хранителя архивов, русоволосая Вера, с лицом куклы и пустым, как этот зал после пира, взглядом.

Я видел, как замерли в ожидании дочери и сестры моих сановников. Весь зал затаил дыхание, превратившись в один большой, напряженный нерв.

И тут мой взгляд упал на Настю. Мою сестру. Пятнадцатилетнюю девчонку которая в своей жизни успела повидать и горе, и предательство, и смерть близких. Она стояла чуть в стороне, у колонны, прислонившись к прохладному мрамору, и смотрела на все это с откровенным, почти озорным любопытством. Ее глаза, такие же голубые, как у меня, блестели не от расчета, а от чистой, незамутненной радости за меня. Она не думала о возможных выгодах, о политике. Просто радовалась, что ее брат теперь — император.

И я вспомнил. Вспомнил, как всего пару дней назад, запершись в ее покоях, она, задыхаясь от смеха, пыталась научить меня танцевать. Я, с моей солдатской выправкой, привыкший к твердой поступи походной жизни, чувствовал себя медведем на шаткой лодке. Я наступал ей на ноги, путался в собственных сапогах, а она, хохоча, повторяла: «Нет, братик, не так! Плавнее! Представь, что ты не дуб срубаешь, а веткой на ветру качаешься!» Ее терпение и ее смех были тогда единственными лучами света в моем мрачном предвкушении церемонии коронации и тяжести власти, что она за собой влекла.

Уголок моих губ дрогнул в почти незаметной улыбке. Я видел, как все ждут моего хода. И я решил их всех переиграть.

Сделав несколько твердых шагов, я миновал расступившихся передо мной, как море перед кораблем, вельмож. Прошел мимо застывшей в ожидании княгини Меньшиковой, мимо дочери архивариуса, мимо всех этих прекрасных, отполированных до блеска девиц, чьи сердца бились сейчас в унисон с одной мыслью: «Выберет меня!»

Остановился я перед Настей. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными недоумения. В зале пронесся сдержанный, похожий на шипение, вздох удивления.

Я склонился в изысканном, куртуазном поклоне, который, по моему мнению, идеально подходил к этому моменту. Моя рука в белой перчатке с золотым шитьем протянулась к ней.

— Сестра моя, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление мягко и тепло в гробовой тишине зала. — Осчастливь своего брата-императора. Удостой меня чести разделить с тобой этот танец.

Настя на мгновение замерла, ошеломленная. Потом по ее лицу разлилась такая яркая, такая искренняя и безудержная радость, что, казалось, она одна могла бы осветить весь этот сумрачный зал лучше всяких люстр. Она вспыхнула, как майское утро, и, сделав маленький, почти неуловимый реверанс, с детской грацией вложила свою крохотную ручку в мою ладонь.

— С огромным удовольствием, братец, — прошептала она, и в ее голосе звенел смех.

И мы пошли. Рука об руку, к центру зала, к этой огромной мозаичной розетке из разноцветного мрамора, что была центром вселенной в этот миг.

Когда мы встали в позицию, и музыка полилась нежной, обволакивающей волной, я наклонился к ее уху.

— Только, ради всего святого, не дай мне затоптать тебя насмерть, — пробормотал я. — И напомни, с какой ноги начинать.

Она фыркнула, пытаясь сохранить важный и торжественный вид, но глаза ее светились смехом.

— С левой, болван! И расслабься. Я веду.

И она повела. Моя пятнадцатилетняя сестра, едва достававшая мне до плеча, повела Императора Всея Руси в его первом императорском танце. Я был деревянным, скованным, чувствовал себя идиотом в этих парчовых одеждах, но ее рука в моей была легкой и уверенной. Она негромко, под музыку, отсчитывала ритм: «Раз-два-три, раз-два-три…», и я, подчиняясь ее тихому голосу, начал двигаться.

Сначала неуклюже, потом все плавнее. Мы кружились, и пестрая мозаика под ногами сливалась в единый поток. Я перестал видеть лица вокруг, перестал слышать шепоток. Была только музыка, тепло ее руки в моей и ее довольное, сияющее лицо. Да, она была счастлива. По-настоящему. И это счастье, чистое и незамутненное, на миг передалось и мне. В этом вращении, в этом простом человеческом поступке — танце с сестрой — я на секунду перестал быть императором, обремененным короной. Я снова стал просто Мстиславом. Ее братом.

И тогда, словно по мановению волшебной палочки, лед тронного этикета растаял. Музыка зазвучала громче, свободнее. Пары одна за другой стали выходить на паркет. Сначала старый Трубецкой со своей почтенной супругой, потом генералы с дамами, за ними молодежь… Зал наполнился движением, красками, шелестом шелков и смехом. Настоящим, а не вымученным смехом.

Я видел, что моя уловка сработала. Никто не был обижен, никто не получил преимущества. Я выбрал не фаворитку, а семью. И этот жест был понят всеми. Он был выше интриг. Он напоминал всем, что их император — не просто марионетка в их играх, а человек со своей волей и своими привязанностями.

Мы танцевали, и Настя, сияя, шептала:

— Видишь? А ты говорил, что не сможешь. У тебя прекрасно получается!

Я не ответил. Просто широко улыбнулся, глядя на ее счастливое лицо. Этот танец, этот хитрый спонтанный ход оказался куда мудрее всех речей, которые я произнес сегодня с трона. Он показал мне, что иногда самый прямой путь к цели — это обходной маневр. И что самая надежная опора в этом мире лжи и притворства — это искренняя улыбка сестры.

Я держал в руке свою сестру, этого хрупкого заложника большой политики, которую я поклялся защитить от всего этого зверинца. И в этом танце была не только нежность. Была и демонстрация силы. Я показал им всем, что мои привязанности — вне их игр. Что мой фаворит — моя кровь. Что их расчеты — прах перед простой человеческой верностью.

Танец подходил к концу. Музыка сделала последний, томный вздох. Мы замерли. Я, все еще держа руку Насти, поднял голову и окинул взглядом зал — уже не беглец, не уставший актер, а хозяин. Император, который только что выиграл свою первую маленькую, но важную битву в этом зале. Битву за себя.

— Молодец! — Настя чмокнула меня в щеку. — Хорошо держался. И спасибо за мои целые ноги. Но ещё есть, куда стремиться. Обязательно наймем тебе учителя танцев.

— Не хочу, — испуганно помотал я головой.

— Надо, Ваше Величество, надо. И манерам бы тебя немного подучить. И…

— Настя! Должность штатного мозгоклюя уже занята Разумовским. Поэтому не надо. Дай хоть чуть расслабиться.

— Я же не говорю, что прямо сейчас. И вообще, рано ты решил отдохнуть. Вон, смотри — акулы уже нарезают круги и с каждом разом приближаются все ближе, — с усмешкой кивнула она на молодых дамочек, что, хищно глядя на меня, явно уже примеряли корону. Каждая старалась опередить соперниц, двигаясь все быстрее в мою сторону.

Кидаю взгляд по сторонам, но, увы, ни Веги, ни Арины на горизонте не видно. Да и заметить их в такой толпе было вообще нереально. Что ж, придется улыбаться, потому как девушки все сплошь из благороднейших семей, обижать их категоричным пренебрежением пока не время. Мне еще недовольных аристократов не хватало.

Нет, так-то понятно, что молодой император — и без императрицы, такого просто не бывает. А если и бывает, то это надо немедленно исправить. Чем эти дамы и собирались заняться. А впрочем, это даже неплохо — не можешь предотвратить, значит, возглавь.

Настя, с озорной хитринкой в глазах наблюдавшая за тем, как меняется выражение моего лица, явно напряглась и даже сделала пару шажков от меня подальше. Но вот фигушки ей — пусть страдает вместе со мной! Поэтому, цепко схватив ее за руку, я расплылся в самой благожелательной улыбке…

Глава 3

— Ваше Величество…

Красотка, оказавшаяся первой в забеге потенциальных невест, присела в реверансе. Настолько низком, что я едва не дернулся, чтобы поймать ее мячики, грозящие вот-вот вывалиться из глубокого декольте.

— Княгиня Стародубцева, Василиса Андреевна.