Один из образов, самый крупный и величавый, будто бы шагнул вперед. От него исходила власть, знакомая и чужая одновременно. И в моем сознании, без единого слова, родилось понимание.

— Ты идешь не той дорогой, сын мой.

Мысль была ясной, как утренний лед.

— Ты зациклился на силе. На мести. Ты пьешь из грязного источника и думаешь, что утоляешь жажду. Но с каждым глотком ты все больше отравляешь себя.

Я хотел возразить, крикнуть, что делаю это ради них, ради земли, ради жизни! Но перед их молчаливым судом все мои оправдания рассыпались в прах. Они видели суть.

— Ты все меньше походишь на человека, Ты превращаешься в орудие. В бездушную тварь, одержимую лишь уничтожением. Разве ради этого мы передавали тебе нашу кровь? Разве ради этого ты носишь наше имя?

Стыд, жгучий и горький, затопи́л меня. Они были правы. В погоне за мощью, чтобы противостоять чудовищам, я сам начал становиться чудовищем. Я радовался омоложению, не задумываясь о цене. Я жаждал убивать Высших не только для защиты, но и для подпитки собственного эго, собственного страха перед старостью и смертью.

— Тебе нужен не бой, сын мой. Тебе нужен покой. Тебе нужно вспомнить, кто ты.

Образы стали мягче. Печаль сменилась тихой, безмолвной нежностью. Я почувствовал, как чья-то невидимая рука легла на мое плечо. Не тяжелая, как ноша, а легкая, как прикосновение матери, убаюкивающей ребенка.

— Расслабься. Отпусти ярость. Она тебе не слуга, а тиран. Умойся утренней росой. Послушай пение птиц. Вспомни вкус теплого хлеба и запах свежего сена. Ты воин, но ты еще и человек. Не забывай об этом. Твоя сила должна рождаться из любви к жизни, а не из ненависти к смерти.

Я слушал их безмолвные наставления, и камень тревоги, что лежал у меня на сердце, начал понемногу крошиться. Я дышал глубже, ровнее. Напряжение в плечах и спине потихоньку уходило. Я позволил себе просто быть. Не воином, не мстителем, а просто… человеком. Сидящим в лесу под луной.

И в этот миг глубочайшего покоя, когда я был почти что на грани сна, ясного и очищающего, из самой гущи теней прозвучал еще один голос. Он был другим. Не мягким, не утешающим. В нем звучала сталь и власть, несгибаемая воля, что не терпит возражений. Голос основателя. Голос того, кто заложил первый камень в фундамент нашей крепости.

Голос прозвучал не как совет, а как приказ. Четкий, не допускающий сомнений.

— Иди во дворец, Мстислав. Иди в родовое гнездо Инлингов. В нем хозяйничают чужие, но стены его помнят нас. Кровь наша впиталась в его камни. Там твоя сила. Не та, что ты воруешь у мертвых, а та, что дана тебе по праву рождения. Верни ему былое величие. Подними наше знамя. Стань не просто воином. Стань князем. Стань лидером. Один ты — песчинка в буре. Но князь с мечом в руке и с народом за спиной — это стена, о которую разобьется любая тьма. Иди. Это твой долг. Это твое предназначение.

Голос умолк, отзвучав, как далекий гром. Круг теней медленно растаял, их присутствие исчезло, оставив после лишь чувство глубокого, невозмутимого спокойствия и… ясности.

Я открыл глаза. Луна уже почти скрылась, предвещая рассвет. Лес вокруг был все тем же, но я видел его иными глазами. Я не видел в нем укрытия или источника силы для следующей битвы. Я видел его частью своей земли. Земли, которую нужно не просто защищать, а возрождать.

Предки были правы. Моя охота за личной силой была бегством по кругу. Дворец… Родовое гнездо. Я почти забыл о нем. Там жила та, к которой я когда-то обещал вернуться, но не сдержал обещания. Та, в ком текла моя кровь, и та, кто был мне ближе всех живущих.

Теперь я понимал — бегство окончено. Пришло время возвращаться.

Я поднялся с земли. Тело слушалось меня легко, но теперь эта легкость была не от темной магии, а от сброшенной ноши ложного пути. Я не чувствовал ярости. Я чувствовал решимость. Твердую, как гранит.

Мне нужно было вернуться в лагерь. Рассказать Веге. Не просить совета, а объявить о решении. Мы сворачиваем лагерь. Мы идем не на охоту за мертвяками. Мы идем домой. Чтобы вернуть свое. Чтобы уничтожить пиявок, что присосались к нашей крови. Чтобы найти не просто силу, а причину, ради которой стоит ее использовать.

Плечи мои расправились. Я сделал глубокий вдох, наслаждаясь запахом хвои и влажной земли. Запахом дома. Впервые за долгие годы я знал, куда иду. И это придавало мне сил больше, чем любая поглощенная душа Высшего мертвяка.

Рассвет уже занимался на востоке, окрашивая небо в бледные тона. Я повернулся и твердым шагом пошел обратно, к лагерю. К новой старой жизни. К своему долгу.

Возвращался я к лагерю уже не с той поспешностью, с какой бежал от него. Шаг мой был твердым, мерным, будто я не пробирался по ночному лесу, а шествовал по ковру в тронном зале. Внутри меня царила небывалая тишина. Не пустота, а именно тишина — как в сердцевине урагана, где все замерло в ожидании главного действа. Ярость улеглась, не исчезнув, но переплавившись во что-то иное. В холодную, несгибаемую решимость.

Предки дали мне не совет. Они указали мне направление. И вселили яркий, жгучий стыд за то, кем я начал становиться. Этот стыд был теперь самым острым лезвием, опаснее любого меча. Он обрезал все лишнее, все сомнения, оставив лишь голую, жесткую необходимость.

Я перемахнул через частокол с грацией змеи. Огляделся и вдруг понял, как мне уже надоело это место. Не мое оно. Не чувствую я от него жизни. Да и откуда ей тут взяться? В несчастной земле, насквозь пропитанной страданиями людей, которых здесь безжалостно резали, как скот. Не хотел я тут оставаться дольше, чем это необходимо. И Вегу тоже здесь не оставлю. Кстати, о ней.

Я направился к своему временному жилищу. Из-под двери струился слабый свет. Я медленно открыл ее и чуть сощурился, привыкая к свету.

Вега не спала. Она сидела за тем же столом и о чем-то размышляла. Бумаги, разбросанные мною в приступе гнева, были вновь аккуратно собраны в стопку, кровать застелена. Девушка чистила свой клинок, но движения ее были механическими, взгляд — отсутствующим, уставшим. Она подняла на меня глаза, когда я вошел, и я увидел в них целую гамму чувств: облегчение, тревогу, усталость и немой вопрос.

— Живой, — констатировала она, откладывая оселок. — Уже хорошо.

— Целый, — поправил я, присаживаясь на лавку напротив. От нее пахло дымом и лесом, а от меня, наверное, холодным потом и остатками магии. — Я в порядке, Вега. Просто надо было… разобраться в себе. И решить, как поступить дальше.

Она молча ждала, скрестив руки на груди. Ее молчание было красноречивее любых слов.

Я обвел взглядом наше убогое жилье — тесное, пропахшее землей и бедностью. Пристанище беглецов, а не правителей. Пора было кончать с этим.

— Нам нужно возвращаться в столицу, — сказал я прямо, глядя ей в глаза. — Пора дать по голове этим Шуйским и стать, наконец, настоящим Инлингом. Не отшельником, не мстителем, а князем своей земли.

Вега не выглядела удивленной. Она лишь тяжело вздохнула, словно ожидала чего-то подобного.

— И как ты это себе представляешь? — спросила она с присущим ей скепсисом. — Придешь в царские палаты, ткнешь пальцем в регента и скажешь: «А ну, подвинься, я тут старший в роду»? Мстислав, никакой борьбы за власть не будет только в твоих мечтах. Они не расстанутся с ней просто так. За Шуйскими — все аристократы, половина боярства, золото, интриги. За ними — армия. Сила. А что за тобой? — она развела руками, указывая на нашу жалкую обстановку. — За тобой лишь твой меч, я, да горстка таких же отщепенцев, которые, возможно, тебе поверят. И это против целой империи.

Ее слова были горькими, но правдивыми. Раньше я и сам рассмеялся бы в лицо тому, кто предложил бы мне нечто подобное. Но тогда я еще не слышал голос предков. Тогда во мне не бушевала сила четырех образов.

Я не стал спорить. Я просто посмотрел на нее, позволив той мощи, что дремала во мне, проступить наружу. Не агрессивно, не угрожающе, а просто как факт. Как демонстрацию фундамента, на котором строилась моя новая уверенность.