Экспертиза не предполагала ограничения по времени. Заявку могли рассматривать сколько угодно долго.

Веер нервно затрепыхался в моей руке.

- Но мой ребенок вскоре появится на свет! – возмутилась я, - и его здоровье будет напрямую зависеть от регулярности прогулок на свежем воздухе.

- А разве устройство, имеющее название… «детский экипаж» - заглянул чиновник в описание, - так сразу и появится - одновременно с вручением вам патента, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген? Экипаж предстоит еще изготовить и уверяю вас – желающих заняться подобным так быстро не найти.

- Отчего же? – уверенно расправила я плечи, - производство детских экипажей будет налажено в Великом герцогстве Саксен-Веймар-Айзенах в мастерских самого Карла Цейса.

Помолчав довольно долгое время, но вникнув-таки в сказанное, дяденька в мрачном сюртуке и нарукавниках спросил наконец:

- Простите... а Карл Цейс?..

- Величайший ученый и механик, создатель самого современного микроскопа, - отрапортовала я.

- Но тогда направленность его мастерских не соответствует заявленному вами изобретению. И, кроме того… патент будет отозван, реши вы регистрировать его где-либо еще, кроме Вюртемберга.

- Но на его основании я же могу открыть производство в другой стране? Мастерские Цейса в Йене в этом плане меня вполне устраивают.

- Право открыть производство у вас действительно имеется… - растерянно пожевал губами чиновник.

- А если это будет совладение… совместная с иностранцем собственность? – деловито уточнила я, - не хотелось бы нарушать закон.

- Вероятно… - потер он лоб с мучительным выражением на лице, - оставлю вас ненадолго, мне необходимо советоваться.

Вернулся он скоро и не один. Тучный усатый мужчина с умным взглядом заставил меня еще раз повторить то же самое. Еще час где-то мы обсуждали детали, к примеру:

- Почему вы желаете оформить патент на себя? Мужчины лучше разбираются в подобных делах, – смешно шевелил усами старший чиновник.

- Принц Гогенлоэ-Ингельфинген дипломат, а еще у него обязанности в свите короля. Участие в наследнике он примет после, когда тот выйдет из младенческого возраста. До тех пор это заботы матери, - мягко, но решительно отрезала я.

Или:

- Обязательное условие патентования – полезность… Почему вы считаете подобное устройство полезным?

- Врачи утверждают, что прогулки на свежем воздухе обязательны для детей. И разве вы сами не замечали – после прогулки и аппетит лучше и сон крепче. То же самое касается детей – они те же люди, просто маленькие. Да вы должны знать – доктор Земмельвейс, Вена… король пригласил его в Вюртемберг, как незаменимого специалиста. Его королевское величество заботится о здоровье своих маленьких подданых, - вдохновенно лепила я. Если они даже о Цейсе не знают…

Смертельно хотелось в туалет.

- Простите… в связи с моим неприличным положением… нельзя ли посетить известное место? – не выдержала я наконец.

Тупые взгляды друг на друга и озарение наконец… смущение двух мужчин… моя гордая осанка и искренняя благодарность за понимание.

Вопрос посещения туалета, а за ним и получения патента решился просто – будто одно подтолкнуло второе. Или со мной хотели распрощаться как можно быстрее.

И не с бухты-барахты прозвучало здесь имя Цейса – в связи с изготовлением деталей коляски, перед глазами давно уже стояли идеально выточенные трубочки и детали микроскопа. Как и никелированная рама и ручки современной мне коляски.

Больше того – на Цейса работает именитый дизайнер… художник то есть. Кроме того, будущий оптический гигант только-только раскручивается, как я поняла из разговора с профессором Вундерлихом. Делает первые шаги и деньги нужны ему, как воздух. Прямо сейчас, как можно быстрее. А поштучное, сольное, только на заказ производство микроскопов не может их дать. Кроме того, у Цейса на это время еще есть конкуренты. Быстрые деньги нужны ему даже больше, чем мне коляска.

А что их даст, если не производство вещей популярных? На своих детей, как правило, денег не жалеют, особенно люди обеспеченные. А именно на них будет ориентирована наша продукция. Дальше сами промышленники станут искать и обязательно найдут способ сделать товар более доступным для населения со средним достатком. Патент придется подождать, но это просто время… теперь дело за Цейсом. Или кем-то другим.

Я ничем не рисковала, называя это имя. Ну да – решила воспользоваться им, и что теперь? Согласится – молодец. Нет – жаль, поищу кого-то еще.

В ожидании патента я написала в Йену письмо. Объяснила, почему обращаюсь к нему, грамотно, надеюсь и по-деловому изложила саму идею и перспективы ее внедрения. Она обещала быструю прибыль, особенно если задействовать рекламу. Я и сама могла поучаствовать… а еще лучше – выяснить, кто из самых обеспеченных семей в наших странах ожидает в скором времени пополнения.

Письмо ушло. Отец Иоанн молчал, Фредерик вел себя как ни в чем не бывало. Земмельвейс страдал в Вене, полагаю…

На воскресные и праздничные службы я стала ходить регулярно - чувствовала потребность, чего нельзя сказать о посещении королевской библиотеки. Свои визиты туда я прекратила. Похоже вначале это осталось незамеченным, но потом… потом в Пряничный домик стали регулярно доставлять печатные листки самых весомых и влиятельных государственных образований из числа Германий.

Я не понимала.

То ли это забота такая почти отеческая, за что респект конечно… то ли я уже нахожусь на королевской службе в роли аналитика. Если второе, то служба предполагает обязанности и отчетность. А какое на фиг… если мне рожать через месяц.

К концу февраля нервы опять натянулись до предела.

Больше того – я физически стала неважно себя чувствовать. Выглядела так же – темные пятна на носу и под ним, легкая одутловатость лица и отеки ног. Все в пределах нормы, насколько я знала, но еще я не высыпалась. Обращаться к врачам было глупо, хотя Фредерик и настаивал, наблюдая мой нервный сонный вид. Что хорошего мог посоветовать здешний эскулап? Тот же наркотический парегорик, как средство для сна?

Даша готовила сонные чаи, но если вначале они хоть как-то помогали, то потом я просто делала вид, чтобы не расстраивать ее и не волновать – тихо лежала по полночи с открытыми глазами. Думала.

Думала, думала…

Не было писем от Кости. Несколько месяцев уже прошло, а их все не было. Беспокойство за его здоровье или даже жизнь я сразу посчитала глупостью – Ольга была спокойна, как и всегда, а уж ее-то известили бы в первых числах.

Анна Алексеевна не могла бы скрыть от меня его письма. Не тот человек, да и взгляды ее… Чего там было больше – сочувствия, осуждения, понимания? Нет, она точно не могла.

Значит его молчание относилось напрямую ко мне. Что-то означало.

Бессонными ночами я вспоминала каждое слово того проклятого письма, после которого он замолчал. Нет, могло быть что угодно, и тогда оно ни при чем! Вот только гадать об этом «что угодно» не имело смысла, насчет же письма я могла строить хоть какие-то предположения.

Не думаю, что после пулемета его могли шокировать новые технические выкладки в моем исполнении. И отражение вражеского десанта с суши при помощи пулеметов легко укладывалось в элементарную логику. Там не было других вариантов – только мой.

Что еще - идеи относительно железной дороги? Но вопрос животрепещущий, Европа стремительно покрывается сетью таких дорог. Да тот же крохотный Вюртемберг! Их огромная значимость для любой страны бесспорна. Вопрос логистики, это вопрос развития абсолютно всего в стране. К этим выводам уже давно пришли, я не писала ничего нового. Разве о способе найти деньги на строительство?

Но он разумен, а кроме того, решил бы некоторые проблемы будущего. Что плохого в том, чтобы использовать еврейские капиталы, повернувшись если не лицом к этим людям, то хотя бы боком?

Хотя-а… прагматизм и рационализм в отношении еврейского вопроса как раз сейчас и не работал. Если при Александре I было провозглашено, что все евреи России суть свободны и состоят под покровительством законов наравне с другими народностями, то Костин папа гайки ощутимо подтянул. И это при том, что в России еще не случилось почти повальной ненависти к этим людям. Их и знали-то до недавних пор только по церковным проповедям, как продавших Христа, но воспринималось это скорее теоретически – в реальной жизни русские всегда были бесконечно терпимы к иноверцам.