Цари же просто не знали, что с ними делать.

И Николай не знает, но по военной привычке склонен привести вся и всех к единому порядку. За образец принимается русскость, естественно. И ладно бы, что в этом плохого, если в России живем? И даже крещение иудеев в православие не есть плохо, если решение это принято человеком осознанно и самостоятельно. Сейчас же творились вещи несправедливые и даже страшные, потому что уже взялись за детей...

Я знала об этом все или почти все. Да все у нас знали, кто хотел знать. И могла бы рассказать к чему все потом приведет. Но как?!

Так хотя бы с чего-то начать...

А что влияет на отношения между людьми лучше, чем взаимная выгода этих отношений?

Но нет… все это не то! Где я и где еврейский вопрос? Писем от Кости не было не из-за этого. А почему тогда?

Я почти перестала спать ночью и добирала свое днем - в кресле и с Муркой на руках. Тянущая душу тоска, обида и полное непонимание ныли во мне по ночам, грызли изнутри хуже злых собак. Чтобы совсем не превратиться в тень, потеряв кроме сна еще и аппетит, я продолжала много ходить, но не далеко, а нарезая круг за кругом по дорожкам сада. Наш кучер чистил их от мусора и в редких случаях – снега, который всего недели на две в совокупности, но таки накрывал этой зимой землю Штутгарта.

Я сшила крохотные детские царапки и принялась за ползунки из мягкой хлопчатой ткани. Просто так, чтобы не чокнуться от безделья, бесконечно удивив этим Дашу – в это время младенцев пеленали наглухо, совсем лишая движения. Так они будто бы спокойнее спят. Может и правда…

Фредерика я старательно сторонилась. Сейчас он чувствовался, да и был уже чужим. По-прежнему очень хорошим, но чужим. Того времени, что мы с ним учились доверять друг другу и уже потихоньку начали делать это, будто и не бывало. Я могла бы поговорить с ним, попросить быть осторожнее, но…

Это Фредерик. Все-таки что-то к нему осталось и хотелось думать, что если он так делает, то значит иначе просто нельзя уже, не получается. Возможно границы, которые он установил для себя, не выдержали и просто рухнули. Может он счастлив сейчас и кто я такая, чтобы учить его жизни? Мало он в ней натерпелся?

Мы по-прежнему соблюдали установившийся еще с той поездки семейный церемониал совместного принятия пищи. Только сейчас это были не завтраки, а ужины. Я обязательно дожидалась его, мы ели, обмениваясь несколькими фразами… он тоже не настаивал на долгих разговорах. А потом я сразу уходила – отдыхать.

Большой живот и весь мой ужасный вид работали на легенду о хронической усталости.

В начале марта настал предел…

Отстояв литургию, а скорее отсидев ее, я опять… снова нечаянно потянулась больным взглядом к Окуловой. Жалко выглядела при этом, жалко…

Горько улыбнулась, понимая это. Решая для себя, что все – хватит. Я становлюсь опасна для ребенка. Последний месяц самый важный и самый опасный, если что.

Поэтому подошла к статс-даме и тихо сказала:

- Анна Алексеевна, я завершаю эту историю. Достаточно. Мне нужны силы, чтобы доносить и родить ребенка, а так… их просто не хватит. Я не жду больше писем от Константина Николаевича и даже если они будут… не желаю о них знать.

- Ваша воля, Таисия Алексеевна. Пусть будет, как вы желаете.

- Благодарю вас, - поморщилась я, придерживая живот: - Пляски устроил. Немного посижу еще и поеду.

- Вы давно у нас не были. Сегодня лишь я да Ольга Николаевна… зайдете на огонек?

- Отчего же нет? Благодарю вас, я с радостью, - согласилась я. Пересидеть и правда нужно было – чудо мое разыгралось не на шутку.

Уже в будуаре Ольги Николаевны, поговорив о вещах приятных… таких, как бурно наступающая весна и выпив чашку какао со сладкой булочкой, я собралась домой. Но тут Ольга спросила:

- Не порадуете ли нас чем-то новеньким, Таис?

- Да легко, Ольга Николаевна, – оглянулась я вокруг и, найдя взглядом гитару, хотела встать. Товарищ в животе всегда успокаивался под музыку, так почему и не сыграть, не спеть? Что именно – вопрос второй... под настроение?

- Я подам, - подскочила она.

- Благодарю вас… - тихо перебирая струны, задумалась я.

Давило. На виски, на плечи, на душу давило. В груди стоял больной горький ком и даже не собирался никуда деваться. Решилась…

- Будет немного сумбурно и очень неправильно. Отец Иоанн точно не одобрил бы, - широко улыбнулась я, - ну… слушайте.

И отчаянно взяла первый аккорд, прикрыв глаза от греха. Слова помнились, но не то, чтобы точно. А и!..

- Я не плачу о судьбе, лучшее хpаня в себе И пpизнаньями тебе досаждая Пpивыкая к боли pан, я пpощу тебе обман Ты ж как в песне у цыган — молода-ая. Э-э…эй, молода-я!..

- Объяснить не объяснишь. Ты живешь, как будто спишь И бессонницей гpешишь почему-то, А с тобою pядом кто, ты надеешься на что Ведь в этой жизни все не то, даже чудо. Э-э…эй, даже чудо! – чувствовала я, как бегут по щекам слезы, а с ними будто вскрывается что-то в груди и оттуда тоже… тоже…

- Только мне ль тебя учить - как необходимо жить, С кем не спать, а с кем дpужить, все гадая Что такое слово «честь»… где-то чушь, а где-то лесть Ведь ты пpава, какая есть, молода-ая. Э-э… эй, молодая! - голосила я с закрытыми глазами.

- Hичего не говоpи, не боясь сгоpеть, гоpи Я ж в огне твоей любви пpопадая, Всё в тебе благословлю, счастьем душу отpавлю Пpосто я тебя люблю, молода-ая… Э-э… эй! Молодая… Всё! - прижала я струны ладонью, заставив их резко замолчать и разлепила мокрые глаза.

- Мне пора уже. Благодарю, что выслушали. Анна Алексеевна, моя просьба в силе, - через силу же улыбалась я Окуловой.

- Вас проводить, Таисия Алексеевна? – поднялась та.

- А? Нет-нет, я отдохнула, какао придало сил, - заспешила я, - доброго вам дня, Ольга Николаевна. Благодарю за теплый прием и то, как бесконечно снисходительны вы ко мне.

- Я под впечатлением, Таис… - крепко сцепила та пальцы. Не будь на них перчаток, думаю, мы увидели бы, как они побелели в усилии.

- … и не готова сейчас говорить. Единственное – рада вам всегда и… разрешаю и впредь выражать ваши мысли открыто. Анна Алексеевна?..

- Да, я провожу до кареты и прослежу, не волнуйтесь…

Спала я той ночью, как младенец. Чувство – с песней этой, пускай и голосила я, как дура в поле, не сдерживая голоса… Но будто и правда внутри прорвало больной нарыв. И я успокоилась.

А потом буквально через пару дней случилось целых три события, давших дополнительный стимул моей жизни. Или приятное ускорение.

Первое – пришла наконец весна и пришла по-настоящему, как положено. Унылые длинные дни остались позади, как и всякая серая хмарь.

Второе же, а особенно третье…

С дворцом, а значит и посещением церковных служб я распрощалась, исполнив что-то среднее между городским романсом и блатными напевами. Попросилось в настроение, вырвалось… а я разрешила себе и отпустила. Так-то в моей памяти было еще много чего. Жанр, исполнитель, язык и время написания не имели значения - жамкнуло душу… отозвалось в ней, зазвенело в ответ, значит мое – в копилку. Мозг, плейлист – без разницы. Когда живешь одна и бежишь от одиночества, много времени проводишь в наушниках. Так что - одно и то же… на подкорке уже записано.

Наверное, этой песней я закрывала некий период своей жизни здесь, нарываясь почти осознанно. Воспринимается она оригинально - услыхав пару фраз, будто о тебе написанных, тут же нечаянно проецируешь на себя и все остальное. Фантазируешь потом, мечтаешь…

Репутацией своей, а значит и Фредерика я не рисковала. В свое время сочинения фрейлины Елизаветы… как-то ее там, в кабаках пели, но императорский двор ее принимал. Ольга романтична, как и вся молодежь здесь, уверена – она тоже услыхала что-то свое. Но вот Окулова…