И не находил их... может быть - пока?.. Хотя и хотел этого больше всего на свете.

До воскресенья оставалось два дня и оба я прилежно постилась. Пост не был наказанием себя, просто я готовилась к исповеди.

Исповедовали до начала службы, я и подошла пораньше. Слишком, пожалуй, рано – не рассчитала. Еще продолжалась ночь и Новый замок только-только просыпался – в полутемных коридорах тенями сновала прислуга, звучали тихие голоса, шаркали подошвы…

Церковная дверь не скрипнула, но из-за моей спины потянуло сквознячком, склонившим на сторону огоньки свечей, теплящихся под образами. Священник уже начал… или еще не закончил читать вступительные молитвы, которые они всегда читают перед Литургией. Я едва не чертыхнулась, понимая, что мешаю и испуганно перекрестилась.

Но фигура в церковном облачении никак не реагировала, стоя перед Царскими вратами ко мне спиной и продолжая:

- Боже, очисти мя грешнаго и помилуй мя-а… - чуть помолчав, священник продолжил: - Царю небесный, утешителю, души истины…

Почти песенный речитатив навеял... и я молча пропевала вместе с ним продолжение: - Сокровище благих и жизни подателю, приди и вселися в ны…

Одна из молитв, которые я знала назубок, хотя ни разу не уверена - смогла бы проговорить ее, а не пропеть? Она из того самого музыкального альбома Оптиной пустыни и была прослушана в дороге бесчисленное количество раз. Исполнял ее Весенний Лель, как я назвала его для себя. Напев, вдохновенно пропеваемый чистым, транслирующим внутреннюю радость голосом казалось звучал в ушах и сейчас.

И то ли вспомнилось - то и там…

Но в глазах защипало, а потом так и вообще… придерживая живот, я брякнулась на колени и на какое-то время выпала из жизни. Но вступительные молитвы наконец закончились и на голову мне опустилась епитрахиль.

- Облегчи душу перед Господом.

- Грешна, Господи, - хлюпнула я носом и в очередной раз вытерла его платочком: - По моей вине страдает человек. Тяжко страдает. Из-за моей непродуманности, недомыслия и… и грубости тоже. Я дура такая, Господи-и-и, - провыла я и замолчала, опять давясь слезами.

- Это все? - осторожно поинтересовался священник.

- А разве мало? – поразилась я, - я безответственно сглупила, и теперь страдает невинный.

Прочитав надо мной разрешительную молитву, он дал целовать крест и отступил в сторону, давая проход к Евангелию – на колени я рухнула прямо у входа.

В голове образовалась тихая такая пустота, как всегда после выплаканных слез. Нервный срыв – понятно… Прослушала Литургию, стоя в уголке, чтобы не мешать никому, немного посидела… подходила к причастию, как и положено.

Мой прибитый вид говорил сам за себя и после службы ко мне не подошли ни Ольга, ни Анна Алексеевна.

- Рассказывайте, - присел рядом со мной Базаров, когда мы остались одни.

И я рассказала. Спокойно уже, без ненужных воздыханий и слезливости.

- Вена… - задумался священник, - а клиника, говорите, как называется?

Я ответила, глядя с надеждой – придумал уже что-то?

- Не стану покамест ничего обещать, - медленно кивнул он, раздумывая: - Вам не следует казнить себя, все еще обратимо, так ведь? Обратимо… Ступайте, Таисия Алексеевна, с Господом вы примирились, примиритесь и со своей совестью, отпустите уже свой грех, - благословил он меня и… собственно, и все – я спустилась к карете. Села в нее и уехала домой.

Сказать, чтобы совесть моя совсем замолчала, не скажешь, но… таки действовало.

С аппетитом поев, я глубоко вздохнула, настроилась и занялась делом - села за проект детской коляски. Фредерика пока не привлекала к этому делу – нужно было продумать основу конструкции, и чтобы она не вызвала ненужных вопросов своим передовым видом.

Сложность здесь, собственно, представляли только колеса – действительно сложный инженерный продукт на это время. Трясти дитя по брусчатке на голых ободах, значило применить к нему пытку. Пружинной или ременной амортизации будет недостаточно, нужен резиновый бандаж на колеса. Да и сами они… тот же обод, не говоря уже о спицах - деревянные склонны к растрескиванию, а металлические к коррозии. Второе все-таки предпочтительнее, так как долговечнее… - закусила я кончик карандаша.

Как устроена шина, я знала. Все знают: сама основа - камера… пускай на это время – парусиновый корд, пропитанный каучуком, раз эластичной синтетики еще нет. Ну и наружное покрытие - защита от повреждений.

Автомобили на похожих шинах появятся только ближе к концу века. Меня же устроили бы и самые примитивные, не пневматика – вес автомобиля и детской коляски не сравнить.

На следующий день я направилась в банк, который давно уже был для меня чем-то вроде справочного, а после него и в "патентное бюро". Справку обещали найти в течении недели, но я щедро оплатила срочность и, пообедав в неплохой ресторации рядом с чиновным учреждением, через пару часов узнала, что такое изобретение, как шина, уже существует.

Звучало так: «усовершенствованное колесо для повозок и других передвигающихся объектов» авторства шотландского изобретателя Роберта Уильяма. Он и опередил-то меня всего на два года… но патентовать шины я и не планировала.

И к лучшему, меньше вопросов. Настроение потихоньку выправлялось. Вчерашняя исповедь это или погода способствовала – сухо, ясно, небольшой плюс. Воздух свежий, хоть пей его даже в центре города. Небо синее-синее…

Повеселела и тут же потухла, даже не дойдя до угла, за которым ждала карета.

К той же ресторации, которую я покинула – часа не прошло, подъехал открытый наемный экипаж. Бодро выскочив на тротуар, Фредерик помог выйти из него молодой, прилично одетой женщине. Что молодой, понятно было по тому, как она двигалась, лицо скрывали поля капора. Мой муж галантно предложил ей руку и пара скрылась за дверью, аккуратно прикрытую за ними швейцаром.

Нежданчик... если по Светке. Он самый и есть…

Уже сидя в карете, я обнимала и поглаживала разволновавшийся вместе со мной живот и соображала – по идее ничего страшного не случилось, даже наоборот.

Благодаря мне Фредерик стал на путь исправления и продолжает… скажем так, исправляться. В правильную сторону движется. Но как-то… слишком демонстративно. Слухов не хотелось бы. Дядюшка Вильгельм понятно только обрадуется – ну, а как? Тоже ж мужик был, погулял свое. Я же… цеплять рогами дворцовую лепнину на потеху всем знающим нашу семью было как-то не комильфо.

Я растерялась, наверное и не совсем понимала, что чувствую. Старалась отнестись к новости легко, с юмором. Но неприятно было – факт, и даже очень неприятно. Радоваться за мужа не получалось – эта ресторация популярна в городе и их обязательно увидят. Уже подъезжая к дому, понимала, что по фигу мне на реакцию опчества – смешки, пересуды… Не волнует. Обижало наплевательское отношение конкретного человека.

Понятно, что рассказывать ему о своей задумке с коляской я не стала, хотя и собиралась сделать это вечером. Показать рисунки, чертежи, посоветоваться… Решила, что в свете последних новостей не стоит оформлять патент на него. Наш развод оговаривался и раньше, но теперь, скорее всего, он случится сразу, как только ребенок получит фамилию. А патент… ну что – патент? В Германиях хоть и не уравняли еще женщин в правах с мужчинами, все-таки мыслили уже более прогрессивно, чем в той же России.

Пробьюсь? Ну… хотя бы попытаюсь.

Кое-как выдержав семейный ужин, сослалась на усталость и сразу поднялась к себе. Понятно, что первый шок от понимания новых реалий нужно было просто переждать – не так и больно по мне ударило, но с патентом к утру я определилась окончательно.

Через неделю где-то сидела за столом в Отделе по полезным новшествам при Королевском департаменте торговых дел. Именно этот орган проводил экспертизу и выдачу патентных заявок. Как мне разъяснили, патент должен являться «неочевидным» - не общеизвестным то есть, а еще обязательно полезным. Сроков, ограничивающих его действие, не существовало, но изложить его я должна была так, чтобы «применение его на практике было доступно не только уму изобретателя». Значит четко и понятно изложить.