Слезы высохли. Мир вокруг ожил и опять существовал. Со своими запахами и звуками, с ощущением чего-то еще, кроме подступающей к порогу беды. Я вспомнила вдруг, что женщина. И что могу сейчас плохо выглядеть – после слез. Тронула щеки, поправила прическу… Недавно Даша обрезала мне волосы почти наполовину и больше я не собирала на голове корону из кос. Мне шла прическа, где волосы собирались на затылке в пышный узел, прикрывая уши.

- Не волнуйтесь, вы прекрасно выглядите, фрау Таис, - протянул вдруг ко мне руку Отто.

На автомате, наверное, но я подала свою. Как оказалось, для поцелуя. В это время уже отмирал этот ранее обязательный обычай, так зачем?

- Простите, - сразу же и отпустил он меня, - я солгал вам о муже. Невозможно простить такое, но… простите мне. Это еще те отголоски, - улыбнулся вдруг нагло и бесшабашно, - мы знатно шалили когда-то, а порой и жестоко... были времена.

- Благодарю вас, - прошептала я и тихо кашлянула, меняя тему: - Тогда завтра? Мои письма будут готовы уже завтра к полудню.

- Да… похоже нужно поспешить?

Проводив Отто, я еще постояла, глядя как он уходит. Высокий, худой, изящный, в темной паре и кипенно-белой рубашке… а в голове уже строила фразы будущих писем. К маменьке и мадам Нессельроде… вняла она моему посланию об антибиотиках или нет? К отцу Иоанну - со слезной просьбой подключить секретное оружие духовенства – институт духовников. В случае, если инициативу, приведшую к спасению от холеры, запишут в заслуги церкви, ей это только в плюс. И прекрасно, и ладно! Все равно мне – кто и как, важен результат.

К Ольге – безусловно. У нее должен быть способ сообщения с родительским домом, отличный от конной почты. Здесь уже появляется телеграф, так может?.. Она знает уже, скорее всего, что Закавказье охвачено эпидемией, а где-то там Саша Барятинский.

В Севастополь напишу. У Лазарева трудный характер? Так пускай тогда… Корнилов? После ухода Лазарева с должности именно он возглавит флот. Погибнет при защите Севастополя и командование примет Нахимов, но пока… Косте писать нельзя, было уже дело – справилась. Я понятия не имею, как он теперь ко мне относится, а потому и рисковать не стану. Корнилов – решено!

Буду убеждать, аргументировать, врать…

Как соврал мне, уходя, Отто – пожалев, пощадив? Бог с ним! Я только рада за Фредерика. Ложь во благо не перестанет быть ложью и когда-нибудь обязательно аукнется мне, но это потом… и победителей не судят.

Сейчас же я буду ссылаться на незыблемый авторитет немецких университетов, на имя Вундерлиха, широко известное в медицинских кругах Европы. На результаты его якобы исследований, доказывающих происхождение холеры, способы заражения и спасения от нее. Всего-то чистая вода! Больных нужно изобильно поить чуть подсоленной водой, в тяжелых случаях антибиотики бы, конечно, но тут уж только молиться. Лечить я не умею и не знаю как, так хоть попытаюсь остановить этот ад.

- Барышня, пора бы уж! - окрик заставил меня вздрогнуть, вырвав из раздумий – мысленно я уже держала перо в руке, макала его в чернила…

- Барчук беспокоятся, оголодали, - привычно уже ворчала Даша, укачивая хнычущего… барчука.

- Ох, Даш... иду, только платье сменю и сиську обмою.

***Где-то так

Проще всего оказалось писать к маменьке и отцу Иоанну. Чуть сложнее – к Ольге. Здесь выражения нужно было подбирать осторожно, без ссылок на Вундерлиха и взывая исключительно к логике. Мадам Нессельроде также была женщиной чрезвычайно умной, и я голову сломала, подбирая убедительные аргументы в пользу дела и до мелочи выверяя каждое слово и даже сам тон послания.

Но труднее всего дался мне Севастополь.

Эпидемии тема медицинская, но и не только - эти катастрофы не просто уносили миллионы жизней в разных государствах, но и задавали им порой новые векторы развития. Чума, холера, тиф… причины возникновения и реальные способы ограничить их распространение, кроме как изолировать зараженное место, на этот момент не были известны.

Поэтому и обязательный карантин – больная тема для севастопольцев.

Город столкнулся с этим в 1828, на два года превратившись в настоящий концлагерь. И устроили его не оккупанты, а свои же русские чиновники, почуяв запах наживы. История страшная, не имеющая ничего общего с человечностью. Здесь о беспредельной жестокости и полном отсутствии гуманности, потому что ничто не может служить оправданием настоящему зверству.

На восточном берегу Ахтиарской бухты располагалась Карантинная служба порта Севастополь. Дело нужное – выдержав на карантине приходящие в порт суда, так предотвращали распространение инфекционных заболеваний. В это время шла русско-турецкая война, поэтому карантин ввели заранее, как временную профилактическую меру. Может просто совпало - первый случай якобы чумы диагностировали ошибочно, но карантин усилили, полностью блокировав город.

Теперь крестьяне не могли доставить в город муку, хлеб, молоко, яйца, мясо – их повозки разворачивали на карантинных заставах. В городе людям стали предлагать мясо с червями и сухари с плесенью – дешевыми гнилыми продуктами город теперь снабжали флотские интенданты. Чумы так и не случилось – свирепствовали голод, болезни желудка и кишечника. Но чиновники уже почуяли запах денег – на борьбу с болезнью из Санкт-Петербурга шли большие средства и прекращать «эпидемию» им стало просто невыгодно. А чтобы больные не переводились, врачи придумали закаливающие морские купания, начав их поздней осенью и продолжив зимой. Причем в воду загоняли всех поголовно. Заболевших после этого – в грязные и сырые бараки на Павловском мыске, где они быстро отходили в мир иной, поскольку никакого ухода за больными там не было. Больных и умерших от любых недугов при содействии врачей сразу объявляли чумными. Столичные проверки местные власти умело обошли, деньги рекой текли в карманы чиновников и «медиков».

Понятно - истерзанный народ, годами запертый в городе, а потом и в домах без права выхода из них… вынужденный питаться всякой дрянью и подвергающийся издевательствам и физическому насилию, наливался злобой.

«Не приведи Бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный». Эта фраза родилась у Пушкина на год позже в связи с питерским холерным погромом, а в Севастополе грянуло в 1830.

Понадобился всего-то небольшой пинок – один из матросов не отдал приболевших простудой и уже выздоравливающих жену и дочь, которых собрались волочить в смертные бараки. Доведенный до крайности мужчина отстреливался от мучителей. Приказом губернатора Николая Столыпина был расстрелян за это возле своего же дома, после чего на колокольне Адмиралтейского собора ударили в набат. К горожанам присоединились флотские экипажи. Толпа растерзала самого Столыпина, чиновников, врачей - кого сумели поймать… Бунт сам собой прекратился, когда карантин был снят, вместе с ним прекратилась и «чума».

Как и следовало ожидать, жестоко наказаны были бунтовщики, но не виновники возникшей ситуации. Император опасался, что восстание охватит весь Крым и спешил ликвидировать очаг недовольства.

«Уважаемый Владимир Алексеевич, доброго вам здоровья…» - вывела я и отложила перо, сдавив ладонями виски. Веры в успех не было. Вот ни капельки.

История севастопольского бунта вспомнилась очень кстати – наглядный пример того, что в стране с негласного позволения царил и сейчас царит, уверена, чиновничий произвол. Народ для них – быдло, причем бессловесное. Посмели иметь свое мнение, а не дай Бог еще и отстаивать его? Сразу расстрел, палки до смерти, каторга, арестантские роты. А вот бы так же – перед своим домом показательно расстреляли или забили палками действительно виновных в тысячах смертей? Русский народ умеет быть благодарным и любить умеет – низы боготворили бы своего царя. Верхи, на коих держится царская власть - сильно вряд ли.