- Кажется… Екатерина Александровна. Жена господина генерал-лейтенанта Бибикова уже почила в Бозе, но да – будто бы действительно была в свое время одной из первых красавиц Москвы. Тогда постучусь к вам через полчаса, Константин Николаевич? - вытащив из нагрудного кармана брегет, взглянул на время Ахтырцев.

Принимая ванну и переодеваясь в чистую одежду, Костя поймал себя на том, что чувствует муторное какое-то беспокойство. Тема холеры, поднятая еще в Севастополе, подробно оговаривалась и в пути - с полным пониманием всей опасности, происходящей от этой болезни. И вот теперь слова Ахтырцева о смерти женщины – молодой и красивой когда-то женщины, жены… - все это легло на душу не самым приятным образом.

Угроза существовала на самом деле и немалая – страшная болезнь пришла с Индии, пройдя Азию и на российских рубежах останавливаться похоже не собиралась. Как далеко она пойдет, каких земель коснется и насколько страшен будет ее путь, еще неизвестно… как и причины возникновения, и действенные способы лечения. Но память еще хранила последствия эпидемии 30-31 годов, унесшей почти четверть миллиона жизней россиян.

Все эти страхи и опасения вдруг оказались связаны в его мыслях с Таис – неведомым и в то же время вполне предсказуемым образом. Получается… ни за одно человеческое существо Константин не боялся так, как сейчас за нее, если первым его страхом стал страх за эту женщину. Уговаривая сам себя, он приводил вполне разумные доводы в пользу ее безопасности. И впервые радовался тому, что она так далеко отсюда.

*** Третья холерная пандемия длилась с 1846 по 1860 годы и затронула почти всю Европу, кроме того впервые распространилась на Северную Африку и Америку. Шествие холеры:

- Днепр годен к судоходству не на всем своем протяжении, а только отдельными участками - крайне порожист, к сожалению. Раньше перебивались так называемыми волоками, что в наше время вопрос уже не решит, - деловито рассуждал Бибиков, неспешно промакивая лоб с высокими залысинами белоснежным платком.

Длинные ухоженные бакенбарды, идеально прямой нос и лихо подкрученные кончики усов; живые темные глаза, черные брови с изломом и привычно уже упрямо поджатая нижняя губа - красивое лицо мужчины в возрасте около или чуть больше пятидесяти лет. Константину импонировала внешность этого человека, но к его тону и манере держаться – подчеркнуто просто, буквально по-солдафонски, понадобилось время привыкнуть. Хотя… говорил он по делу, как и принято у потомственных военных, без угодничества и излишней предупредительности, что примиряло со всем остальным.

- Вид и правда удивителен, благодарю вас, Дмитрий Гаврилович, - так же вытер влажный лоб Костя, останавливаясь, с удовольствием подставляя лицо речному ветру и жадно вбирая взглядом простор, раскинувшийся внизу. Да, это действительно того стоило, даже если пришлось карабкаться еще и по лестнице на гору. Удобной лестнице, но жара сейчас стояла буквально адова. Прибыв на службу в Севастополь по осени, Костя еще не успел привыкнуть к... вот такому. Слов не было!

Под конец показательной поездки по Киеву хозяин города предложил Константину заехать и взять одежду, чтобы потом переодеться перед ужином. Получалось удобно - экскурсия закончилась краткой молитвой у развалин легендарной Десятинной церкви, в бывшем центре древнего Киева – детинце на Старокиевской горе. Новая церковь, воздвигнутая здесь же, была хороша, но ни в какое сравнение с Андреевской, созданной по проекту знаменитого Растрелли, не шла. Златоверхий Михайловский монастырь, Десятинная, Андреевская… почти рядом с ними как раз и сняли они с Ахтырцевым домик – в самом верху Андреевского спуска.

Вместе с киевским губернатором Константин стоял на смотровой площадке, ограниченной белыми столбиками фигурного парапета. За ними резко падал вниз обрыв, весь поросший кустарниками и деревьями, их вершины виднелись где-то там - далеко внизу. За спиной мужчин возвышалась бело-голубая свеча Андреевской церкви, увенчанная золотыми огоньками православных крестов - потрясающей красоты сооружение. И вид от его подножия открывался изумительный - дух захватило.

Обрывистый берег подпирала собой синяя лента Днепра, поделенного в этом месте надвое большим островом. Как и берег слева внизу, тот был плотно застроен невысокими строениями ремесленно-торгового Подола. Кое-где над ними возвышались белые стены небольших церквей, стремились вниз по склону ручьи узких улочек, сновали по воде лодки и баржи. Далеко за рекой, казалось, что до самого горизонта простирались леса. Вверх по течению виднелась тонкая ниточка первого киевского моста через Днепр – цепного, названного Николаевским и уже осмотренного ими ранее. Как и красный корпус Киевского университета и Институт благородных девиц. Как и городские улицы, тоже устроенные уже при Бибикове – Бульварная, Крещатицкая, Фундуклеевская, Владимирская…

Новые улицы простирались в ширину не менее, чем на 17 саженей (*35м). По обе стороны – домики простецкого вида и только кое-где уже поднимались настоящие городские постройки. Позади губернаторского экипажа цокали копыта конной охраны - два казака в седлах.

- Зачем вы задумали улицы настолько широкими, Дмитрий Гаврилович? – недоумевал Константин, впервые увидев выложенное брусчаткой изрядное пространство.

- А чтобы баррикад не строили, - просто ответил тот.

- Полагаете, и такое возможно?

- Отчего же – нет? У меня здесь, Константин Николаевич, с благословения императора идет своя маленькая война, - спокойно доложил Бибиков, - нельзя ручаться за будущее спокойствие этого края и его безопасность доколе положение крестьян не будет улучшено и обеспечено мерами, исходящими от верховной власти… и меня, стало быть, в том числе. Оно весьма плачевно и ныне… было же просто невыносимо до того, как я взялся добиваться четкой регламентации требований Манифеста о трехдневной барщине, провозглашенного в свое время еще государем нашим Павлом Петровичем. Разработал инвентарные правила, нормирующие отношения крестьян и помещиков... помещиков польского происхождения в основном, вы знаете это? Киев по сути своей до меня был еще одной польской столицею. В Университете сейчас (временно конечно же) на всех курсах обучается всего около сорока студентов. Остальные – поляки, периодически учиняющие политические беспорядки, были мною отчислены. Я, знаете ли, еще и попечитель Киевского учебного округа, так что право имею. А более шестидесяти тысяч так называемых польских дворян – гоноровой шляхты… звания дворянского мною и вовсе лишены. Так что да – у меня здесь своя маленькая война, - в процессе рассказа решительно похлопывал Бибиков по своему колену правой рукой, на которой недоставало двух пальцев. Рукав сюртука на левой был подвернут на уровне локтя - вечное напоминание о битве при Бородино.

- Простите, но каким именно образом они были лишены дворянства? – потрясенно уточнил Константин, совершенно уже не обращая внимания за проплывающий мимо город. Коляску тихо пошатывало на брусчатке… в голове не укладывались размеры самочинства этого человека. Не хотелось бы... его боевые раны внушали уважение, но разум требовал соответствия согласно понятию Великого князя об элементарном порядке.

- На вполне законном основании - не смогли предоставить документы, подтверждающие дворянский статус, а потому и перешли в простое податное сословие, - сразу и успокоил его Бибиков, скупо улыбнувшись с пониманием:

- Студенты же из польского шляхетства и вовсе краев не видели, а Киевский университет был не менее польским, нежели варшавский либо виленский. Действуя… согласен – жестковато, я упредил, надеюсь, как раз-таки строительство тех самых баррикад, пускай и зовут теперь исключительно «одноруким», пускай и боятся. Пришел учиться – учись… в кабаках пляши, картежничай, ухаживай, но политическим непотребством заниматься – увольте… не в моем городе! И чиновников, позволю себе заметить, я всех уволил, только вступив в должность… не считающих Россию своим отечеством. Католическое духовенство лишил права поземельного владения. Таким образом и мерами я и Киев полагаю сделать обратно - городом русским, а никак не польским либо каким-то еще. Методы мои грубы, но определяются срочностью поставленной задачи и ничем иным. Розгами воспитан - розгами и правлю, где государем поставлен. А мне и простительно – от Чингизидов произошли, из дикой Орды...