- Позорные, преступные явления… неоднозначное отношение и у вас к этому делу. Так ведь, Дмитрий Гаврилович?! – глубоко затянувшись последний раз, выбросил окурок Константин. В глазах на миг потемнело – не то от курева, не то от бешенства. Рядом коротко выдохнул Ахтырцев.

- Я человек военный, Ваше высочество, и привык точно исполнять приказы. Особое мое отношение не имеет здесь никакого значения, даже будь оно, но его нет.

- Хорошо… вы правы, а я погорячился. Но здесь же явно наблюдается неравенство. Такие вещи не могут не вызвать недовольства, а с ним и последствий… любых. Широкие улицы не просто так? В чем, вы полагаете, причина отличных условий призыва? Что имеет от этого империя?

Губернатор задумался. Молчал долго. Слишком.

- Все сказанное здесь останется меж нами – даю слово, - сказал уже в темноту Константин.

А стемнело как-то стремительно. Живя на севере, он никогда не видел настолько яркого перехода от дня к ночи. Раз… и будто задули свечу! Хотя ладно – пламя ее еще слегка трепыхалось короткое время… но вот уже полная темнота, не решишься ногой ступить – просто не видать куда.

- Полагаю, все дело в вероисповедании. Его свобода оговаривается государевым указом отдельно, но…

- Но…

- Но офицеров и унтеров, опекающих детей, поощряют всеми мерами…

- Ясно! – выдохнул Костя, - не продолжайте, я уже понял – детей легче склонить к обращению в православие. А скажите еще – выкрестам полагаются какие-то преференции? Их жизнь и служба становятся потом существенно легче?

- Они становятся равны прочим, - прозвучало из темноты, - сейчас зажгу свечу…

- То есть… и не особо, так ведь? – нервно хохотнул Костя, - тогда остается только представить, какими методами достигаются результаты. А поощряют всеми мерами – это ведь и деньгами? Ну да – что это я, все и так ясно… Шесть лет? Полагаю, за шесть лет сменить веру соглашаются все.

- Статистики нет, но думаю да – почти все, - ровно согласился губернатор, - возможно все это очень разумно, Константин Николаевич. В своих общинах они часто и языка-то русского не знают.

- Дети? До какой-то поры – безусловно. Как и татары, как и чухонцы… Благодарю вас, Дмитрий Гаврилович. Полагаю, что не имеет смысла интересоваться, какие именно семьи освобождаются от призыва, - вспомнил он мастера-шлюпочника. Понятно было и так – купцы, банкиры, ценные мастера и обязательно старшие этих… как их - кагалов?

- В том числе учащиеся казенных училищ, - будто прочел его мысли Бибиков.

- Только на время учебы полагаю, - вздохнул Костя и резко прищурился – слабый свет свечи резанул по глазам: - Черт! Простите, господа… ох и темны ночи в ваших владениях, господин генерал-губернатор, - попытался он слегка сбавить тон разговора.

- Есть такое. Благодарю вас за визит, рад был быть полезным, - слегка склонил голову хозяин, - приглашаю вас отдохнуть после долгого дня, Константин Николаевич, Виктор Арсеньевич. Уже и комнаты для вас приготовлены. Смысла ехать через весь город к гостиному дому не вижу, но… все на ваше усмотрение. Сопровождающих предоставлю, если надумаете, но София Сергеевна будет рада накормить вас завтраком – уже распорядилась, - взял Бибиков в руку свечу, поднял ее чуть выше...

С ней окружающая ночь стала и вовсе непроглядной. На теплый свет полетели какие-то мошки, возникая в воздухе вдруг и будто ниоткуда. Из открытой беседки быстро улетучился запах табака и потянуло ночной свежестью, а еще будто какими-то цветами… Сделав последний пассаж, рояль в доме умолк.

- Софья Дмитриевна прекрасно музицирует, Шуберт в ее исполнении идеален и… я благодарю вас, Дмитрий Гаврилович! С удовольствием воспользуемся гостеприимством вашей семьи. Не так ли, Виктор Арсеньевич?

- Согласен. И благодарен…

На следующий день в дорогу собрались прямо с обеда, посмотрев-таки перед этим как закладывают будущий Ботанический сад.

- Здесь будут расти и каштаны, обязательно, - обещал губернатор, оглядываясь вокруг: - Только сорт нужен другой… возможно, с несъедобными плодами. Но разве же в них красота?

А еще обещал уже у кареты, провожая гостей и крепко пожимая руку гостю:

- Сделаю. Обещаю, Константин Николаевич - будто невзначай, элегантно и тонко… вот только продумаю все, как следует. Знать будем только вы и я – клянусь честью, - и четко склонил густо седеющую уже голову.

Сразу за городом потянулась роща, следом глухая пуща… дальше открылись черные поля, пошли светлые мазанки и соломенные крыши села… опять поля, леса…

- Вы видимо расстроены, - не выдержал молчания Ахтырцев.

- Есть такое. Но сам толком не пойму – чем именно, - тоскливо согласился Костя.

Передумал за это время столько всего… Вспомнилась Таис с ее «помогут лишь за возможность их детям быть допущенными когда-нибудь в общество». Ха! Трижда "ха". Милая Таис… она так же далека от настоящей жизни, как до некоторых пор был он сам.

Дело не в признании света, не в суете и мишуре. Хотя для мадам Юлии Михайловны – возможно… но здесь все гораздо глубже. И хуже. А почему – не понять так сразу. Жаль детей? Возможно, если бы он увидел их, проникся… но нет. Тогда жалеть нужно всех подряд – жизнь сама по себе тяжела и проявляется это по-разному. Спящий на полу перед иконами отец, к примеру… но в этом случае, кроме жалости к родному человеку, он чувствовал еще и глубокое уважение. Потому что это выбор отца, это его понятие о том, как должно, о…

- Во всем этом не наблюдается справедливости? - мягко предположил адъютант, - а когда ее нет, мы неспокойны – за себя ли, за других. Кроме того… несправедливость взывает к совести, а в перспективе еще и опасна своими последствиями. Убрать бы ее… привести ситуацию если не к идеалу, то хотя бы загнать в рамки разумного - так вы чувствуете?

- Верно... - медленно кивнул Костя, отворачиваясь от окна и глядя Ахтырцеву в лицо: - По пальцам руки пересчитать – скольких людей я почтил своим доверием подобным же образом... я предлагаю вам свою дружбу. Считаете ли и вы меня достойным доверия? Своей дружбы, Виктор Арсеньевич?

- Почту за честь, Константин Николаевич. Отчего же нет? Со всем уважением, - протянул тот руку навстречу.

***Прошу прощения за долгое ожидание. Спасибо за поддержку. У меня порядок, постараюсь выкладки больше не задерживать.

*** Крещатик в середине 19 века

Андреевская церковь

Даша давно уже молчаливо порицала меня и даже позволяла себе осуждающие высказывания. Пока они произносились в никуда и ответа не требовали, я с этим как-то мирилась. Но вот она объявила настоящую забастовку – днями молчала, отвечала через губу и только на прямые вопросы, смотрела не на меня, а будто сквозь.

Выбрала время!

И я взъярилась в ответ. В какой-то момент не сдержалась и сорвалась.

Мне нужно было уехать. Не глупая блажь и капризы избалованной дамочки, игнорирующей интересы мужа – психика летела к чертям, а как это объяснишь? Что-то эфемерное, неосязаемое… то, что нельзя пощупать? И вообще – я должна объяснять?

- Иди ты, Даша, в пень, - размеренно выдала я, - человек ты свободный так и давай, родная... куда душа зовет – к маменьке моей, в монастырь ли травницей, Фредерику ли рьяно прислуживать. Дорогу оплачу и не только ее, но вот это отношение к себе – через губу, терпеть не намерена! Ты ни черта не знаешь о нас и наших отношениях, дорогая! И какой, к ляду, он тебе барин? Ты человек свободный - от баринов и барынь в том числе, иди куда хочешь, если я такая дрянь. Задрала уже! Никого у меня здесь, кроме тебя! Так еще и ты тут… собирай свои вещи и приходи за расчетом, если желаешь! Оказию в Россию я для тебя найду, – хряпнула я дверью.

И пошли слезы…

Я же сильная, да? Куда уж сильнее.

И успела полюбить Штутгарт. Как эстет, как искусствовед и человек практичный тоже. Красиво, удобно, привычно, безопасно в моменте - что еще надо? Но город, это не только архитектура, это еще и люди. А с людьми здесь у меня категорически не складывалось.