«Сего дня - 15 января предположения мои оправдались: шторм усилился и значительно. Курс ветра при этом изменился и подверженность подножия фортов разрушительному натиску волн при переходе его к норд-осту теперь подтверждена моими личными наблюдениями (заградительный мол необходим!). Кроме того, кажется, выяснилась причина свечения храмового креста – отец Иннокентий подтвердил, что здесь нет громоотвода… или же правильнее – молниеприемника по подобию того, что установлен был еще в прошлом веке на Петропавловском соборе, а на это время – уже на многих изрядно возвышенных зданиях империи. (Настоять на установлении в целях безопасности. Шпиль Морскому собранию без надобности)».
«…20 января. Штормовой заряд теряет силу. Местное общество утверждает – этот был одним из самых мощных за последние годы (узнать - существует ли задокументированная статистика). Над Малаховской башней еще держится слабое свечение, но только в виде бесформенного голубовато-лунного тумана, что невольно внушает мысль о его полной безопасности. Или это скорее ощущения, но притяжение этого места для меня неоспоримо. Разум борется с желанием оказаться ближе и ощутить это свечение на себе (огни Святого Эльма никогда не несли в себе опасности, а явление здесь суть одно). Прошлые смерти произошли, скорее всего, во время «пламенного» проявления, возможно сравнимого своей силой с ударом молнии. И здесь страшно даже представить мощь, когда-то принимаемую в себя кабелями.
Разум, к счастью, все еще преобладает во мне.
Максимилиан полагает, что желание это - следствие моего отчаяния, которое он будто бы видит, но причин ему так до сих пор и не знает. Но он неправ – никогда я не был подвержен этому греху, как и желанию покончить с жизнью. Глупость!»
«Короткий штиль. Редкое явление зимой. На море настолько мерзкая зыбь, что лучше бы штормило и Михаил Петрович согласен со мной – корабли продолжат стоянку. Странно, но мы с ним почти не разделяем обязанности на мои и его, хотя они легко подлежат распределению. Моя забота, это город, его устройство и благополучие. Лазаревская – флот. Но это уже ни разу не так и я рад этому. Чрезвычайно.»
«Февраль в самом начале и Крым укрыло снегами. Дальние яйлы видятся гигантскими сугробами. Пуржит почти ежедневно и наблюдать это любопытно – все вокруг бело, но только не вода. Здесь полная чернота и невольно приходит на ум название моря – сейчас оно и вправду чернее черного. Хотелось бы сюда моего Шкурятина с его бескомпромиссностью на этот счет. Но сама картина красива, особенно если наблюдать ее с высоты – контрасты всегда привлекали меня, а здесь они восхитительны: идеально черное и безупречно белое. Но только сразу после метели – потом снег темнеет, становясь излишне влажным и испачканным печными дымами».
«У нас несогласия с Михаилом Петровичем. Он категоричен в своем нежелании отменить на всем флоте телесные наказания. Считает, что вперед этого должна появиться достойная им альтернатива. Я сразу и замолчал по этому поводу, но не потому, что уступил. С ним я многому учусь, в том числе дипломатии личных отношений. Человек он мудрый, опытный, но чрезвычайно тяжелый и бескомпромиссный. Надеюсь и его научить кое-чему – способности к компромиссам для начала. Впрочем, его добровольное решение напрямую зависит от ответа императора на мое письмо. Там есть вариант для Лазарева».
«Получил ответ из Петербурга, от отца и сейчас в смятении… не могу спать и думать о чем-то еще, стал курить еще больше. Но, пожалуй, это не для бумаги… К счастью, здесь есть Максимилиан».
Пробежавшись взглядом по последней записи и оставив чернила просыхать, Костя встал и приоткрыл оконную фрамугу, закуривая опять…
В голове творился сумбур, мысли прыгали. Что здесь сказать, если даже не получилось изложить их на бумаге, что всегда помогало, систематизируя и упорядочивая размышления. Но не в этот раз. Отец впервые так открылся ему, а что сделал это в переписке, говорило о том, что в первую очередь император нуждался в этом сам. Нуждался в понимании и поддержке, ни в коем случае не оправдываясь, но рисуя ситуацию предельно откровенно.
К тому же, некие строки его письма самым удивительным образом перекликались с письмом Таис, которое было убрано Константином в дальний ящик. Он научился не тянуться к нему всякий день, цепляя взглядом это ее «целую тебя…» и намеренно игнорируя все прочее.
Больше месяца не мог заставить себя написать ей. Начинал несколько раз и бросал это занятие. Пришлось бы отвечать на всё, написанное ею, а он до сих пор так и не решил, что это было. Лицемерить, делая вид, что все прекрасно, не мог и не хотел. Выяснять же отношения на расстоянии и указывать женщине, ожидающей ребенка и нервируя ее этим, считал непозволительным. Пускай уж лучше молчание, оно всегда неоднозначно.
Что сама Таис в порядке, он знал из писем сестры. Та будто бы нечаянно, вскользь, но всегда упоминала о ней. Пускай пройдет время – решил он...
Но вот отец ответил, и в целом ответ этот должен бы радовать. И радовал бы… если бы не новые унизительные подробности, которые створились в чем-то с письмом Таис. Ну не получалось у него не принимать это во внимание, списывая на простое совпадение!
И он ворочал и ворочал в голове свои мысли, пытался занять себя всеми силами, но теперь это больше не работало.
И даже так ожидаемый им фортификатор, прибывший вместе с императорской курьерской почтой – военный инженер Степан Алексеевич Чернявский вместе с инженер-полковником Карлом Ивановичем Бюрно, оказавшемся вполне уже российским боевым офицером, разве что родившемся на Сардинии… Оба они готовы были не просто доработать уже готовые батареи, но и рассмотреть предложения Великого князя относительно всего комплекса севастопольских укреплений.
Однако Константин все откладывал эту встречу. Понимал, что сейчас способен сосредоточиться только на чем-то одном.
- Господа… Карл Иванович, прошу вас ознакомить коллегу с изначальным проектом и готовыми на этот час результатами фортификационных работ. Обустраивайтесь пока и жду вашего мнения, Степан Алексеевич… вашего общего мнения. Без этого не вижу наш будущий разговор предметным, - нашел он будто бы разумный предлог.
Но и на самом деле занятий, кроме этого, у него было предостаточно – к примеру, строительство верфи Константин взял под свой жесткий контроль и сейчас все силы брошены были туда. Всякое строительство в городе прекратилось, продолжалось только внутреннее устройство будущего Морского собрания. Лазарев ворчал:
- Денег на это не дают, и мы все из кожи лезем, чтобы внутреннее устройство здания отвечало наружному.
- Но вы и замахнулись, следует признать, Михаил Петрович, - не прятал улыбки Великий князь, - бальная зала из белого мрамора с пилястрами из розового через два этажа… паркетные полы, двери красного дерева с бронзой…
- Давно бы пора устроить такое заведение в Севастополе и дать молодежи нашей прибежище, где они могли бы провести время приятно, - довольно щурился тот, - оно удалит их, надеюсь, от кондитерских и трактиров, а это не безделица как для нравственности, так и для самой службы.
К весне внутренние работы должны были закончиться и город ждал Большого весеннего бала. Тогда все силы и средства будут брошены на сухой док – строил планы молодой губернатор.
Промаявшись пару дней, он еще раз прочел отцовское послание, где разрешалось абсолютно все, им задуманное. Правда не все прожекты император готов был финансировать в полной мере, предлагая растянуть их по времени. Откровенно объяснял причины, от которых у Кости кровь рвала виски… нет – ему нужно было обсудить все это, поделиться, иначе…
Максимилиан не был чужим ему человеком, более того – отец благоволил ему и доверял. И во многом из задуманного Константин собирался положиться на него. Да и зачитывать все послание целиком не собирался.
Захватив его и письмо Таис, он направился в соседний номер. Встав перед дверью, еще минуту раздумывал… из-за двери послышался кашель. Не длительный и мучительный, полностью изматывающий приступ, как раньше, а короткий и сухой. Насколько это лучше или хуже, Костя не знал, но… Макс опять чувствовал себя не совсем хорошо.
