Проехав всю Крещатицкую улицу – тоже непомерно широкую и выслушав жалобы хозяина на каштаны, что так и не смогли здесь прижиться – «пришлось тополями садить, да только я не отступлюсь», далее поехали смотреть цепной мост…

- Впечатлен вашими усилиями и огромным желанием улучшить этот город, Дмитрий Гаврилович. Возможно вас заинтересует отмостка улиц асфальтом по подобию французских. Сам я еще не видел, но собираюсь побывать в Керчи - там и еще в Одессе таким образом уже вымощено несколько улиц и их очень хвалят. Карл Иванович Бюрно... возможно, вы слышали о таком? Военный инженер, он выстроил в Керчи первый наш асфальтовый завод, сейчас же занимается совершенствованием севастопольских укреплений... присылайте своего человека. А лучше сами, может с семьей к морю... - совмещал Костя во время экскурсионной поездки по городу приятное с полезным.

Пристыженный Ахтырцев сидел в коляске молча и держался потом все время позади. Познакомившись с вполне здравствующей супругой Бибикова – как оказалось, Софией Сергеевной, а не Екатериной Александровной и получив от нее приглашение на семейный ужин, лейтенант сник.

- Бросьте вы, Виктор Арсеньевич, - тихо заметил Константин, - относитесь к подобному проще. Человек неспособен знать все на свете, а вы даже не оконфузились, только нечаянно ввели меня в заблуждение.

- Что в принципе непростительно, - задушено шептал Ахтырцев.

- Непростительно было бы выразить соболезнование генерал-губернатору по известному поводу, - широко улыбался Костя, - вот это был бы настоящий конфуз. Бросьте… наоборот - я чувствую сейчас радостное облегчение. Пускай бы все в моей… нашей с вами жизни решалось подобным же образом.

- О чем вы сейчас, Константин Николаевич? – продолжал мучительно краснеть адъютант.

- Она жива и это главное, - шепнул и в самом деле непонятно чему радуясь Костя.

К слову, той самой московской красавицей и Екатериной Александровной оказалась мать Софии Бибиковой. Когда это выяснилось, Ахтарцев слегка воспрял, перестав совсем уж сомневаться в своей памяти.

Сама Софья Сергеевна была красива, как и мать в свое время, пускай уже и пребывала в осеннем возрасте. Вот только красота ее была слегка… неподвижной, застывшей что ли? Будто не совсем живой, как в скульптуре. Зато старшая дочь ее – тоже София, была воистину прелестна, будто оживший цветок. Двадцати лет, в легком белом платье и с тонкими музыкальными пальцами, серебристым смехом... прелесть, что за девица.

Резиденция генерал-губернатора не поразила гостей своей роскошью ни снаружи, ни внутри, хотя особняк выглядел весьма презентабельно. Располагался он на месте древнего «княжьего посада», на очередной днепровской круче с видом на глубочайшую лощину между высокими холмами и гладь реки, видневшуюся краешком меж ними. Красивое место, но на каком-то... тонком уровне чувствовалось, что не совсем свой дом все-таки, а временное жилище.

За время ужина на открытой террасе Костя совсем ожил после непомерно жаркого дня. Шутил, делился впечатлениями, вовлекая в разговор и сдержанного Ахтырцева, вежливо и с удовольствием ухаживал за столом за прелестной Софией Дмитриевной. Ветерок с далекого левого берега приятно овевал лицо и шевелил девичьи локоны, легкие занавеси и края кружевной скатерти. Хорошо было... волосы больше не липли противно ко лбу, пот не застил глаз – гостям дали возможность вымыться и отдохнуть перед ужином, сменить рубашки на свежие. Ожив таким образом, слегка отвлекшись и уже насытившись, Костя вспомнил... и решил срочно ввернуть живо интересующую его тему - еврейскую. Как военный губернатор, Бибиков просто обязан был знать все, касаемо рекрутской повинности. И еврейских миллионщиков.

Когда мужчины дружно встали из-за стола и ушли в «курительную беседку», Костя и задал свои вопросы. Уединенность, казалось, должна была только способствовать откровенности. Солнце уже садилось, но виноградные листья еще давали благословенную тень. Со стороны дома, из открытого настежь и затянутого тонкой кисеей окна донеслись звуки рояля… Костя настойчиво смотрел на Бибикова.

- Миллионщики, Константин Николаевич? – вздохнув, задумался тот: - Таковых здесь не знаю. Пара банков, принадлежащих евреям, есть, но управляющими в них русские люди. По той простой причине, что находиться в городе более двух дней никому из еврейского сословия не положено.

- И в чем же причина такой… причины? – вежливо поинтересовался Костя.

- Фанатики, - отрезал губернатор, - фанатики, преднамеренно отчуждающиеся от христианского населения. Желают полной обособленности? Что же… получите. Черта оседлости еврейства была вынесена мною за пределы города. Заодно исключена возможность эксплуатации местных православных.

- Каким именно образом?

- Любым, Ваше высочество, - отрезал Бибиков, - любым из возможных.

Что за?.. Дают работу? Так это благо, не хочешь - не берись.

Помолчав и пару раз затянувшись дымом с ароматом сушеной вишни, Костя выдохнул:

- Так что относительно рекрутского призыва?

- Не позволяю ли я себе самоуправства и здесь? – опять же понимающе кивнул губернатор, - вы для себя спрашиваете, Константин Николаевич, или же уполномочены проверкой? Так меня огромное число раз проверяли – когда по срокам положено и отдельным порядком… по кляузам. Взятки мол беру, но не сам, а через казначея.

- А вы не берете их, Дмитрий Гаврилович? – спокойно поинтересовался Костя, - интересуюсь я только для себя, чтобы составить собственное мнение.

- Собственное мнение, это прекрасно – у меня оно всегда есть. А нет – добиваюсь его, как вы вот… простите уж, Константин Николаевич, - задымил с удвоенной силой губернатор, - а взятки я беру – зачем же врать? Сад вот задумал Ботанический и работы там уже начаты… совсем рядом здесь. Да и кроме него куча прожектов, на которое государство денег ну никак не даст, хоть ты на колени встань.

- Нет их на ерунду? – тихо уточнил Великий князь.

- Возможно, - так же спокойно отвечал Бибиков, - возможно и ерунда. И Киев можно бы оставить деревянным либо в мазанках. С привычными тополями вместо французских каштанов. Без моста и фонтана, не разобрав столетние завалы Десятинной церкви и не вымостив улицу на месте Козьего болота. Возможно… Но я решил иначе и средства изымаю, как умею. Дают, значит лишнее у них.

- Не смею осуждать, если только это правда.

- Приданое жены и семейные капиталы позволяют мне жить… в неистовой роскоши, Константин Николаевич. Воровать, рискуя честью, при таком раскладе просто нет смысла.

- Согласен… - задумчиво заключил Константин, невольно проводя параллель со своими железнодорожными планами: - Вернемся к рекрутскому набору?

- Здесь у меня безо всякой отсебятины, все согласно закону – рекрутскую повинность евреям назначают согласно норме: десять голов с каждой тысячи человек. Раз в год.

- Когда с иных вероисповеданий – семь человек и раз в два года? – пристально смотрел на него Костя, - понятно… Не знал, не интересовался такими вещами до этого времени. А что касаемо возраста призыва?

- С двенадцати лет. Евреев призывают с двенадцати до восемнадцати лет. Совершеннолетних определяют сразу же на службу, а малолетних в школы кантонистов для приготовления к военной службе.

- Годы пребывания там зачисляются в срок двадцатипятилетней службы? – ровно уточнил Константин.

- Нет, эти годы не входят в срок службы.

- Странно, - скрипнул зубами Великий князь, - как-то это странно, однако... А как и кем ведется отбор рекрутов?

- Насколько мне известно, все, как обычно – на усмотрение местных органов управления… их кагалов в этом случае.

- Как-то раз… - мучительно соображал Костя, как преподнести. И решил спросить прямо: - Было – слышал: брали и десятилетних.

- Возможно и такое, - равнодушно согласился Бибиков, - брали то, что дают. У большинства детей нет документов, потому нередко в кантонисты отдают и семи-восьмилетних — сирот, сыновей вдов, бедняков и «смутьянов», чем-то не угодным старшинам. Меж ними – своими, даже появился новый промысел — «хаперс», «ловчики», «хапуны», которые похищают детей для сдачи в рекруты. А случается – матери собственноручно отрубают детям пальцы либо еще как калечат, делая их непригодными для царской службы.