Возразить я не успел. В палату заглянула медсестра и объявила, что время беседы закончилось. Светлана собрала бумаги, велела мне отдыхать и пообещала передать Михалычу дополнительные вопросы. Возле двери она задержалась.

— Сергей Николаевич просил сказать, что материалы охраняются, а подрядчика на объект не пустят. И ещё одна просьба лично от меня: не ищи обходные пути через работников базы. Если ночью придёт гениальная мысль, запиши её на бумаге.

— Телефон сэкономит время.

— Да, но так ты не сможешь позвонить Кириллу.

— У меня нет его номера.

— Если оставить тебе телефон на десять минут, у тебя появится номер любого человека, включая водителя машины, которая привезла блоки.

Лена молча подняла мой аппарат с подоконника и протянула Светлане.

— До вечера пусть полежит на посту, — предложила она.

— Хорошая мысль, — Светлана передала телефон медсестре.

— Вы обе пользуетесь моим паршивым положением.

— Наконец-то твоё состояние принесло пользу окружающим, — заметила Лена, когда дверь закрылась.

Алёна пришла на третий день. Она вошла медленно, на секунду придержалась за стену, но сразу убрала руку. На виске у неё оставалась царапина, а под глазами залегли тени. Одежду привезли из дома, волосы она собрала, однако двигалась осторожно, будто пол всё ещё мог качнуться. Я попытался подняться ей навстречу, но она сразу выставила ладонь.

— Даже не думай вставать. Врачи уже меня предупредили, что тебя нельзя провоцировать на движение.

— Странно, что они обсуждают меня с каждым посетителем.

— Они не обсуждают, а инструктируют. Видимо, уже поняли, что одного человека для надзора за тобой мало.

Алёна села в кресло и посмотрела на рисунок Дюбеля в каске, который Соня велела оставить возле моей кровати.

— Это главный охранник? — спросила она, кивнув на рисунок.

— Официальная должность. Сейчас работает из квартиры Риты.

— Судя по выражению морды, сотрудник строгий.

— Он уверен, что без его контроля все расслабятся. В этом мы с ним похожи.

Алёна улыбнулась, но почти сразу стала серьёзной.

— Я пришла поблагодарить тебя по-человечески. Без лекарств и бетонной балки над головой, — она сложила руки на коленях. — Ты спас мне жизнь.

— Мы уже говорили об этом. Я был рядом и сделал то, что должен был.

— Ты опять сводишь всё к технической операции, потому что так тебе проще, — Алёна посмотрела на фиксатор, потом на мою ногу. — Я помню, как ты закрыл меня. Помню удар и то, как ты продолжал говорить со спасателями, хотя сам едва держался.

— Выдержали перемычка и каркас. Снаружи люди тоже действовали быстро.

— И всё началось с человека, который заставил рабочих выйти, — спокойно добавила она. — Я не собираюсь делать из тебя святого. С твоим характером это всё равно невозможно. Просто не спорь хотя бы с очевидным.

Я промолчал. Спорить действительно не хотелось.

— Завтра меня отпустят, — продолжила Алёна. — Серёжа заберёт домой. Дочь пока знает, что мама неудачно съездила на ремонт. Про обрушение расскажем позже, без подробностей.

— Правильно. Некоторым взрослым тоже не помешала бы такая версия.

— Борису и Кириллу?

— Им как раз нужны подробности. Желательно под запись.

Алёна покачала головой и снова улыбнулась. Потом немного помолчала.

— Я помню наш разговор под завалом. Про стажировку и про то, что случилось с тобой потом. Спасибо, что рассказал правду. Я много лет думала, что могла что-то изменить.

— Ты ничего мне не должна, Алёна.

— Теперь я это знаю, — ответила она и посмотрела прямо на меня. — И ты мне тоже ничего не должен. Поэтому перестань принимать за всех решения, и уж тем более собственным телом.

— Тогда времени на совещание не было.

— Именно поэтому тебе надо помнить, что в другой раз рядом может не оказаться подходящей балки, — сказала она без улыбки. — Ты пишешь регламенты для сотрудников и заставляешь их оценивать риск. Попробуй оставить запасной вариант для себя.

— Лена сказала почти то же самое.

— Значит, она умная женщина.

Неловкости в её голосе не было. Я не включал «Эмпатический резонанс», но и без способности понимал, что наш прежний разговор закончен. Передо мной сидела жена Сергея Умярова и мать их дочери. Когда-то я был ей дорог. Теперь прошлое осталось частью нашей общей памяти, но больше ничего от нас не требовало.

— Сергею повезло, — сказал я с лёгкой улыбкой.

— Мне тоже, — без паузы ответила Алёна и поднялась. — Не буду долго сидеть. Врачи сказали, что тебе нужен покой, а рядом с людьми ты почему-то начинаешь работать.

— Разговор не считается нагрузкой.

— С тобой считается. Ты из любого разговора выходишь с новым планом и парой фамилий на проверку.

У двери она остановилась и обернулась.

— Выздоравливай, Максим. И не приезжай на базу раньше, чем разрешат врачи и следователи.

— А если разрешит только кто-то один?

— Тогда тем более не приезжай.

Она ушла без долгого прощания. Через несколько минут появилась Лена с кофе и пакетом моих вещей.

— Я пропустила романтическое расставание?

— Нет. Алёна тоже считает, что мне надо больше оценивать риски, а не лезть на рожон.

— Разумная женщина, — Лена поставила пакет на стул. — Тебе вообще везёт на людей, которые пытаются сохранить тебе жизнь.

Вечером Дмитрий Павлович пришёл с результатами анализов и долго осматривал мою ногу. Отёк спал быстрее, чем ожидалось. Раны на руке и спине затягивались так же быстро, а воспаление почти исчезло. Врач снял часть повязки, посмотрел на края рассечения и нахмурился так, будто мой организм нарушил утвержденный график.

— Когда вы в последний раз принимали что-нибудь, кроме назначенных препаратов? — спросил он, не отводя взгляда от раны.

— До больницы пил обезболивающее после ножевого ранения.

— Я не про обычные таблетки. Гормоны или стимуляторы для восстановления принимали?

— Нет.

— Спортивная фармакология была?

— Я начал тренироваться. Тренер предложил мне только растяжку, и даже она показалась достаточно опасной.

Дмитрий Павлович сверился со снимками, снова проверил повязку и попросил меня согнуть пальцы ноги.

— Поверхностные повреждения выглядят так, словно прошло не четыре дня, а полторы недели. Отёк тоже должен был держаться дольше. Анализы показывают, что воспаление снижается слишком быстро.

— Хорошая наследственность.

— Наследственность не ускоряет восстановление в несколько раз, — врач посмотрел на меня поверх очков. — Вы точно ничего не принимали?

— На мне всё заживает, как на собаке.

— Это я уже заметил. Ещё заметил, что вы даёте показания следствию и пытаетесь сбежать на работу. Полезных привычек среди них пока нет.

Лена сидела у окна и уже не скрывала улыбки.

— Доктор, это может быть опасно? — спросила она, убрав телефон.

— Пока я вижу только необычную скорость восстановления мягких тканей. Сделаем дополнительные анализы, — Дмитрий Павлович снова закрепил повязку. — Но пациент не должен решать, что стал неуязвимым. Кожа затянулась, а связки плеча всё ещё повреждены. Если он резко нагрузит руку, будет повторный надрыв. Тогда быстро уже не получится.

— Я поняла, — сказала Лена и кивнула.

— Вообще-то пациент здесь я.

— Пациент слышит только то что ему надо слышать, — ответил врач. — Поэтому важную информацию я сообщаю человеку, который способен применить её правильно.

После его ухода я посмотрел на повязку. Быстрое восстановление уже нельзя было списать на форму или удачу. После ножевого ранения врач тоже удивлялся. Теперь повреждений было больше, однако тело снова восстанавливалось ненормально быстро. Это давало преимущество, но не отменяло боли. Балка всё равно могла сломать мне позвоночник, а связки не становились новыми за одну ночь. Организм лишь быстрее латал то, что сумело пережить удар.