— Что бы вы ни прочли в дневнике мисс Страуд, вы должны молчать, — холодно потребовал граф Рассел. — Таков мой приказ. Мой прямой приказ. И если на этот раз, мисс Ферн, вы вновь посчитаете, будто можно ослушаться… Я не проявлю милости.

Десять лет я служила в Рассел-Холле, разумеется, обыкновения и характер хозяина поместья не остались для меня тайной. И сейчас милорд пребывал в полнокровной ледяной ярости.

Он догадался, что могла доверить бумаге пропавшая гувернантка? Или требование было обусловлено одними только правилами приличий?

— Да, милорд, — просипела я настолько тихо, что сама едва различила собственный голос. — Мне все ясно.

Мужчина удалился, не попрощавшись. Я же осталась наедине с разочарованием и облегчением, которые обладали равной силой.

Раз дневник теперь у хозяина дома, прежней гувернантке больше незачем и тревожить меня, не так ли? Пусть терзает графа. Столь бесчувственному человеку щепотка страданий придаст хоть каплю живости.

Но вопреки всем ожиданиям ночью в мою дверь снова постучали. И когда стало ясно, что зловещий гость не пожелал оставить меня в покое, разочарование и страх едва не придавили к земле. К утру я уже не находила себе места.

Но изнывать от тревоги долго не удалось.

Утром дом испуганно замер и затих.

Лишь один голос громовой волной прокатывался по всем этажам, проникая сквозь стены, будто разрушая их.

И этот голос был так страшен, что из головы выветрился удушающий ужас минувшей ночи.

Ричард Эрскин, граф Рассел, изволил гневаться, и ярость его нескончаемым потоком изливалась на голову преступника.

Наскоро одевшись, я мало не на цыпочках выскользнула из спальни и отправилась в самый центр бури, чтобы лицезреть происходящее собственными глазами.

Экзекуция проводилась в большом зале поместья, на который открывался отличный вид с галереи второго этажа. Где уже притаилась едва не половина домочадцев. Даже Эдит и Беатрис стояли тут же, укрывшись в тени.

Обе девочки белизной лиц могли сравняться с накрахмаленными простынями, и в глазах юных леди стыло небывалое отчаяние.

Внизу граф отчитывал собственного брата, потрясая, словно копьем, дневником мисс Страуд.

Прошлым вечером милорд требовал, чтобы я молчала о том, что узнала о прошлом моей предшественницы. Но, проведав о бесстыдных поступках собственного брата, милорд сам не пожелал хранить грехи Филиппа Эрскина в тайне, как и закрывать на них глаза.

Мне же оставалось лишь испытать горечь от того, что не моя рука обрушила справедливое возмездие на негодяя.

— Как посмел ты вести себя столь распутно под крышей моего дома⁈ Посягнуть на добродетель воспитательницы собственных племянников⁈

Гнев графа сотрясал поместье от подвала до самой крыши.

Я увидела, что Эдит и Беа едва не рыдают, вцепившись друг в друга, и опомнилась. Что бы ни случилось, я все еще остаюсь их гувернанткой и должна заботиться о благополучии воспитанников.

Пробравшись через толпу слуг к девочкам, я обняла их за плечи и повлекла прочь, подальше от ужасной правды об их обожаемом дяде. Не следовало им раньше времени узнавать, какие мерзости может сотворить мужчина с беззащитной девушкой.

Пусть ноги едва не прирастали к полу — настолько сильно желала я выслушать до конца выволочку, которую мой наниматель устроил брату, — следовало позаботиться о детях.

Однако не прошли мы и десятка шагов, как Эдит принялась с обычной своей горячностью вырываться.

— Я должна быть там! Я должна сказать отцу! Дядю Филиппа оболгали — и только! Он образцовый джентльмен и никогда бы… не поступил таким образом! Да и зачем бы ему понадобилась мисс Страуд? Она вовсе не была настолько хороша!

Последние слова старшей подопечной вызвали во мне особенное возмущение.

— Леди Эдит! Юной девушке не пристало рассуждать о подобных вещах! И уж тем более спорить с собственным отцом! Если милорд обвинил в недостойном поведении мистера Эрскина, он сделал это не без оснований!

Беатрис отступила на шаг и вытерла нос кружевным платком. В ней не осталось сил для споров. А вот у Эдит их было в избытке. И она тут же решила потратить все разом, отвесив мне настолько тяжелую пощечину, что голова мотнулась, а щека полыхнула огнем.

— Не смей так говорить о моем дяде! Ты тут никто! Я скажу папе — и он сей же час выставит тебя за дверь!

У этой маленькой мерзавки слово редко расходилось с делом, и вот она уже неслась в главный зал, подхватив юбки.

Беа шмыгнула носом и взяла меня за руку.

— Мисс Ферн, вам очень больно? Простите мою сестру, она просто… она не в себе. Она слишком расстроена! И непременно попросит прощения, когда немного опомнится.

Разумеется, было больно. На глазах закипали слезы, и несколько из них стекли по щекам.

Вряд ли гадкая девчонка извинится. Это совершенно не в ее духе.

Что же, теперь оказалось чуть легче простить себе то зло, которое я когда-то причинила Эдит.

— Разумеется, леди Беатрис, все так и будет, — успокаивала я воспитанницу, стараясь сдержать в узде собственную злость. — А пока вам следует позавтракать.

Мне же сперва требовалось поискать что-то холодное и приложить к щеке. Эдит Эрскин была чрезвычайно высока для своего возраста и отличалась силой. От ее пощечины наверняка останется синяк.

Разумеется, я не успела вовремя позаботиться о щеке, и к завтраку левая половина лица цвела уродливым багрянцем. Постыдный внешний вид заставил лишь расправить плечи и поднять голову. Наверное, никогда в жизни я не демонстрировала лучшей осанки.

Милдред и Родерик, увидев плоды трудов старшей сестры, растерялись и тут же принялись наперебой задавать вопросы, ответить на которые возможным не представлялось. Беатрис с досадой прикусывала губу и отводила взгляд. Кажется, она стыдилась поступка Эдит больше, чем когда-либо удастся самой Эдит.

Старшая дочь графа предпочла завтракать где угодно, кроме детской столовой. И я не расстроилась из-за ее отсутствия.

После трапезы заглянула миссис Хемлок, с досадой покачала головой из-за моего жалкого вида и сообщила, что милорд желает видеть меня.

Я вздрогнула, но покорно ответила, что прямо сейчас отправлюсь к хозяину.

По дороге к кабинету графа в голову приходили мысли одна хуже другой, но увидеть вместе с нанимателем его старшую дочь, растрепанную и понурившуюся, я точно не ожидала.

— Вы звали меня, сэр.

В моих словах, кроме обычной исполнительности, проскальзывала растерянность.

Взгляд темных глаз графа Рассела задержался на моем лице.

— Эдит хочет извиниться перед вами, мисс Ферн.

Вздорная девчонка недовольно поджимала губы и демонстративно смотрела в сторону.

— Если так, я очень рада, — сдержанно отозвалась я, не имея излишней веры относительно добрых намерений юной подопечной.

Виноватой себя Эдит Эрскин определенно не чувствовала.

Граф повернулся к дочери и со всей возможной строгостью произнес:

— Эдит, попроси прощения у мисс Ферн за свое отвратительное поведение.

Ноздри изящного носа юной барышни затрепетали в гневе, а после она вместо сожалений о пощечине издала издевательское фырканье, в котором явственно слышалось непокорство. То самое непокорство, которое в прошлой жизни побудило юную Эдит Эрскин сбежать с одним из самых недостойных молодых людей в королевстве. Мне почти не пришлось прилагать усилия, чтобы толкнуть ее на этот гибельный путь.

— Я жду, юная леди, — продолжил настаивать мужчина, но без злости.

Кажется, всю свою ярость он излил на мистера Эрскина, дочери же досталось присущее джентльмену ледяное спокойствие.

— Перед этой мерзавкой? — процедила девчонка, едва не скрипя зубами от гнева. — Она сказала, что дядя поступил недостойно! Злоязыкая дрянь! Выстави ее взашей, папа! Эта смиренница ведь еще и любезничала с дядей Филиппом!

Уже давно мне не приходилось испытывать столь сильного изумления. Ни одна живая душа не смогла бы назвать наши краткие столкновения с братом графа «любезничанием». Я не нарушила ни единого правила приличия… По крайней мере, те из них, что касаются отношений с мужчинами.