— Верно, — с неожиданной готовностью ответил граф. На подобную откровенность я не рассчитывала. — Об этом никто не должен знать, мисс Ферн. Ни единая живая душа. И если вы не сумеете сдержать язык, мы с вами расстанемся.

На том разговор был кончен, и я отправилась к детям, страстно надеясь, что теперь-то уж беспокойный ночной визитер забудет дорогу к моей спальне. Пусть мучается граф!

Но знал ли милорд прежде о пропаже украшений покойной жены? Проверяет ли вообще кто-то те покои?

Дети предсказуемо пребывали в отвратительном настроении. Их не удавалось отвлечь ни музыкой, ни занятиями. Младшие то и дело принимались плакать. Слава богу, на этот раз обошлось без истерик, но слезы приходилось вытирать поминутно. Стоило зарыдать Милдред — тут же подхватывал и Родерик. И так до бесконечности.

Беатрис хранила скорбное молчание, разом перестав выглядеть на свои тринадцать лет. Эта девочка внезапно словно стала взрослой. И притом очень несчастной.

— Мисс Ферн, дядя теперь не воротится? — украдкой спросила Беа уже в комнате для занятий, когда Милдред и Родерик удалось отвлечь очередной книжкой с картинками.

Я взглянула на подопечную с беспомощностью. Разве гувернантке подобает обсуждать такие вещи с воспитанниками? Как будто нет.

— Вам лучше обратиться с вопросом к вашему батюшке, леди Беатрис, — тихо ответила я.

Девочка упрямо сжала губы и посмотрела на меня, безмолвно требуя ответа.

Так и подмывало сказать то, что считаю правдой. Однаков двадцать восемь лет я уже научилась держать язык за зубами. Но Беа оказалась упряма, пожалуй, упрямей даже старшей сестры. Она не собиралась удовольствоваться молчанием.

— Мисс Ферн! Прошу, скажите правду! — настаивала Беатрис, сверкая изумрудными глазами так, что, казалось, в любой момент во все стороны могли полететь искры.

Я отвела взгляд.

— Но правда известна только вашему батюшке, — упорно продолжила я перекладывать ответственность на плечи графа Рассела.В конце концов, он их отец.

— Папа все равно не ответит, — махнула рукой Беатрис Эрскин. — Он никогда не отвечает! Даже когда мамы не стало… Он и тогда не ответил…

Голос девочки не дрожал, онане разразилась рыданиями. Казалось, вторая дочь графа сохраняла абсолютное незамутненное спокойствие. И это пугало куда сильней истерик, что закатывали Эдит или Милдред.

— Милорд заботится о вас всеми силами. Но мужчины не склонны к проявлению чувств, — откликнулась я, понизив голос.

Беа рассмеялась, и смех ее был пропитан ядом. Ни следа детской невинности.

— О… Вот только и женщины далеко не всегда готовы их проявлять, мисс Ферн. Наша мать тоже имела холодный характер. Ну и к кому тогда обращаться? Дядю отослали. А прочие родственники…

Продолжать девочка не стала. Она была слишком хорошо воспитана, чтобы сплетничать с новой гувернанткой о собственной семье. И больше всего забавляло, что то же самое воспитание получила Эдит. Вот только старшей дочери графа оно не пошло впрок.

Мне даже стало немного жаль воспитанников. Пусть они не перенесли и сотой доли тягот, выпавших на мою долю, все же их жизнь без родительской любви была горькой.

Однако, куда больше сочувствия к Беатрис стало мое любопытство относительно ее усопшей матери.

— Графиня… она тоже была сдержанна? — с опаской осведомилась я у девочки, не особенно рассчитывая на ее откровенность.

Очевидно, что умершая хозяйка редко становилась предметом обсуждений в Рассел-Холле.

Беа закатила глаза. В отличие от Эдит, она была рыжеволосой и куда более худой — в двух старших дочерях графа было до странности мало общего, однако в это мгновение Беатрис показалась пугающе похожей на сестру. И на покойную графиню.

— Она не была сдержанна. Не с другими. Но матушка была совершенно равнодушна и к Эдит, и ко мне, и к младшим. Думаю, мы не интересовали ее. Мама никого из нас не замечала при жизни. Наверное, поэтому мы не заметили по-настоящему ее смерти.

Первый раз я услышала, чтобы кто-то описывал характер миледи. В Рассел-Холле вообще редко вспоминали о графине. Ребекка Эрскин не просто умерла: казалось, будто все упоминания о ней стерла безжалостная рука. Разве что мисс Картер упомянула о хозяйке дома, когда мы отправились в западное крыло.

— Не сомневаюсь, что ваша мать, леди Беатрис, любила своих детей, — попыталась я хоть как-то утешить расстроенного ребенка. — Как и все матери.

Даже если это и была ложь, то исключительно во благо. К тому же именно так следовало бы сказать образцовой гувернантке.

Беа обратила на меня неожиданно взрослый взгляд.

— Нет, мисс Ферн, матушка не любила никого. И уж тем более нас, — ответила она с пугающим спокойствием.

А после как ни в чем не бывало подопечная склонилась над книгами. Наш урок начался, но разговор не закончился.

Рассказывая Беатрис о дальних странах и истории нашего королевства, я раз за разом мыслями возвращалась к графине Рассел. Какой была эта женщина, если даже спустя три года после ее смерти Беа говорит о ней именно так?

Возможно, за красотой Ребекки Эрскин скрывалось нечто более пугающее? Дети видят куда больше взрослых, вот только не всегда могут объяснить.

Пятно на собственной двери повергало меня в глубочайшее уныние, поэтому после окончания обязательных занятий я, недолго поразмыслив, отправилась к миссис Хемлок с просьбой что-то сделать с этой мерзостью.

— Но откуда же этакая отвратительная отметина? — разумеется, задалась вопросом пожилая леди.

Будучи домоправительницей, она проявляла разумность и скаредность в том, что касалось хозяйского имущества.

— Понятия не имею, — соврала я, приняв вид совершенной невинности. — Просто вышла утром из комнаты — а оно уже на двери. Выглядит отвратительно. Как плесень.

Единственным, кто знал правду о мерзкой отметине, стал граф. И хорошо бы, чтоб так оставалось и впредь.

— Этот дом однажды сведет меня с ума! — воскликнула негодующе миссис Хемлок. — Сперва в западном крыле плесень! И лишь успели вытравить — снова где-то проявилась!

Слова домоправительницы насторожили и заставили в очередной раз заподозрить неладное. Вновь всплыло треклятое западное крыло.

Опасность показать себя неприлично любопытной имелась, но рискнуть в малом я посчитала делом разумным. Хотелось узнать как можно больше о странных отметинах, которые уродовали дом.

— А что, в западном крыле тоже были такие пятна?

В моем голосе звучало идеальное, просто образцовое равнодушие.

Миссис Хемлок с досадой вздохнула, безнадежно махнув рукой.

— О да, мисс Ферн. Они появлялись. И даже не раз. Старые дома весьма своевольны. Сплошь заботы и волнения. Ни дня покоя такой старухе, как я, — последовал ответ, каждое слово которого было пронизано расстройством.

Немного опомнившись, моя собеседница осведомилась, чего ради я начала задавать столько вопросов. Разумеется, мое лукавство не обмануло пожилую леди.Пришлосьнехотя повиниться и признать, что мое любопытство совершенно неуместно и не стоило давать ему волю. Кажется, ответ миссис Хемлок удовлетворил, хотя онанапоследок и строго отчитала меня.

Одно стало совершенно ясно после разговора с домоправительницей: странная черная плесень в первый раз появилась именно в западном крыле. И, по словам миссис Хемлок, это произошло после исчезновения злосчастной мисс Страуд.

Казалось, все сводилось именно к этому событию.

К пропаже гувернантки несколько месяцев назад.

Удалось ли ей пробраться в покои графини Рассел? Украла ли она что-то?

Следовало отправиться туда и проверить. Вот только… я даже не представляла, какие вещи находились изначально в комнатах миледи. Да и ключи были у миссис Хемлок.

Час от часу не легче. И если графу станет известно о моей попытке попасть в комнаты хозяйки, такой выходки милорд точно не стерпит. Тут и гадать не приходилось.

Стоит ли мое любопытство риска? По всему выходило, что нет.

Именно поэтому я больше не стала задавать вопросов прислуге, не заводила разговоров с детьми о прошлом. Просто выполняла свои обязанности со всем тщанием и старанием, на какие только была способна.