— Ты смогла меня удивить, — признался император. — Я ожидал, что ты попросишь за собственного отца. А ты… Головин тебе нравится?

— Головин меня ненавидит, — честно ответила я. — Это он пригласил меня на бал. Мне он не нравится. Но я прекрасно понимаю, что он чувствует. Моего отца уже не вернуть, а ведь его подставили, вы это прекрасно знаете. Вдруг когда-нибудь выяснится, что и мать Головина стала пешкой в чьей-то игре? Тогда ее смерть будет несправедливой.

«Ох, Яра, ты сейчас договоришься…» — мелькнуло в голове.

Однако император на редкость спокойно воспринял мои слова. И даже не возражал против того, что моего отца подставили.

— Я подумаю о том, что ты сказала, — произнес он. — И о просьбе твоей… подумаю.

Он махнул рукой, отпуская меня. Что ж, я хотя бы попыталась.

Оглядевшись, я нашла Александра Ивановича и устремилась к нему. В конце концов, я имею право знать, где мой брат. Как… кхм… глава рода.

Поговорить с Александром Ивановичем не удалось. Он успел сказать, что с Ваней все в порядке, прежде чем Разумовский, цепко схватив меня за локоть, прошептал на ухо, что я должна следовать за провожатым и ждать, когда он, Разумовский, освободится.

Избегать этой беседы показалось мне неразумным. Я могла получить ответы хотя бы на часть вопросов, возникших во время церемонии награждения, от такого глупо отказываться. Поэтому я быстро сказала Матвею, он стоял ближе всех, чтобы в академию возвращались без меня, и последовала за слугой.

Полагаю, меня вели в покои князя Разумовского. Однако мелькнула мысль, что это может быть путь в темницу. А что? Пафосно наградили, а потом заперли в каменном мешке. Кто искать будет, тому быстро заткнут рот. Не наступил ли тот момент, когда моя сила стала опасной для императора? Но лестница вела не вниз, а наверх, и вскоре я узнала интерьер. Все же покои Разумовского.

Навстречу мне сразу же выбежал Тоби, виляя хвостом. И я позвала Карамельку. Та отчего-то явилась вместе с Саней. На его обезьяньей мордочке застыла гримаса грусти.

— Что-то случилось? — растерянно спросила я.

Жаль, что химеры не могут ответить. Общаться с ними приходилось при помощи эмоций и нехитрых жестов. Карамелька сложила лапки и округлила глаза.

— Можно ли ему остаться? — догадалась я. — Но это не мой дом. И хозяин тут…

Я взглянула на Тоби. Тот определенно радовался гостям.

Саня очень по-человечески вздохнул. Тоби облизал ему морду. Я могла бы послать Карамельку с запиской к Александру Ивановичу, но махнула рукой и не стала усложнять. Саня грустил, а не волновался. И если химеры могут его утешить, отчего я должна мешать?

Выглянув за дверь, я обнаружила там того же слугу и попросила его принести чаю со сладостями. Просьбу выполнили быстро, и в ожидании Разумовского я развлекалась тем, что скармливала химерам зефир, мармелад и пастилу. Саня немного повеселел и играл с Тоби и Карамелькой в чехарду, прыгая ловчее всех.

— Головокружение от успеха? — вкрадчиво поинтересовался Разумовский, останавливаясь у меня за спиной.

Я слышала, как он вошел, эмпатически. Но он двигался бесшумно, поэтому я решила не оборачиваться.

— Вы о чем, Сергей Львович? — поинтересовалась я невозмутимо.

— Хозяйничаешь тут… как у себя дома.

Он не злился, скорее, пытался меня смутить. Или проверял степень моей наглости.

— Обычно вы не против Карамельки, — ответила я. — Почему она пришла с Саней, не знаю. Или вам сладостей жалко? Я могу возместить их стоимость.

— Бардак тоже… возместишь?

А вот теперь плеснуло раздражением. Химеры перевернули пару стульев, сгребли ковер, смахнули с полки кипу газет. Я поднялась, чтобы убрать беспорядок, но Саня меня опередил. Ловко сложил газеты стопочкой, расправил ковер, поднял стулья. Он и Александру Ивановичу помогал по хозяйству. Карамелька мыть пол не сможет, у нее лапки. А Саня прекрасно справлялся с уборкой.

Наблюдая за ним, Разумовский успокоился.

— Карамелька, будь добра, помоги Сане вернуться домой, — попросила я химеру.

— Не надо, — проворчал Разумовский.

Химеры живо скрылись за дверью, ведущей в спальню, а он опустился в кресло и закрыл глаза, всем своим видом демонстрируя сильную усталость. А, может, и не притворялся, что неудивительно, учитывая события последних дней.

Я терпеливо ждала. Наконец, Разумовский шумно вздохнул и уставился на меня… с укоризной.

— Поблагодарить не хочешь? — поинтересовался он.

— За что? — уточнила я.

— Это я убедил его величество в том, что крепостная не будет служить короне с тем же рвением, что боярышня.

— Вы, наконец, поняли, что я не выйду за вас замуж?

— Выйдешь, — улыбнулся он. — Для этого тебе необязательно быть крепостной.

— Не знаю, что вы задумали, но это, в любом случае, будет принуждением. Вам придется взять меня силой. И зачем тогда столько хлопот? Я все еще слабее вас, вам ничего не стоит подчинить меня своей воле и насиловать, пока я не понесу от вас ребенка. А потом…

— Замолчи, — велел Разумовский. — Если я захочу, ты сама под меня ляжешь. Еще и умолять будешь, чтобы взял. И, заметь, без применения силы.

— Да с чего бы? — процедила я.

— С того, что теперь ты уязвима. Долго ли ты будешь сопротивляться, если я возьму за яйца твоего драгоценного Бестужева? Если придется выбирать между близостью со мной и жизнью Шереметева?

Я сглотнула, ощущая сухость во рту. Чего-то такого я и ожидала.

— А если придется выбирать между любовью и Иваном? — вкрадчиво поинтересовался Разумовский. — Родная кровь… не водица.

С трудом, но я сумела взять себя в руки.

— Это тоже принуждение, — сказала я. — Только не физическое, а моральное. Так за что мне вас благодарить? За очередное унижение? Вам мало того, что вы уже сделали со мной и моей семьей?

— Так, стоп. — Он нахмурился. — К тому, что случилось с твоей семьей, я не имею никакого отношения.

— Я в этом не уверена.

— Допустим. Могу понять, отчего ты сомневаешься. Но что такого страшного я сделал с тобой?

— Издеваетесь? А кто отнял меня у матери? Только не надо говорить, что и к этому вы не имеете отношения! Я видела ваш разговор.

— Ты… что? — переспросил Разумовский изумленно.

Язык мой — враг мой. Я не воздействовала на мать ментально, она сама показала мне прошлое. Но кто мне теперь поверит!

— Видела, — повторила я. — Мама сама показала. Кажется, она этого не осознавала. И не поняла, что сделала.

Разумовский взъерошил пятерней волосы. Я ощущала его растерянность. Что опять не так?

— Короче, я этого не слышал, — наконец, изрек он. — И пока никому не говори. А то угодишь… в какую-нибудь лабораторию, в качестве подопытного кролика. Навечно. И не надо так на меня смотреть. Это не нарушение закона. Люди не способны показывать прошлое, как ты выразилась. И не каждый эспер способен извлечь его из глубин памяти при ментальном воздействии.

— Но я не воздействовала…

— Знаю! — рявкнул Разумовский. — Твой дед видел будущее, ты читаешь прошлое. И чему я удивляюсь!

— То есть, вы не отрицаете, что отняли меня у матери шантажом? — язвительно заметила я.

Со своими способностями я потом как-нибудь разберусь.

— А что мне оставалось делать? Добровольно она тебя не отдала бы. — Разумовский потер висок. — Надо было позволить тебе жить в деревне? В лучшем случае, ты стала бы ведьмой. Но, скорее всего, преступницей. Я молчу о репутации, об образовании…

— В детском доме для детей осужденных мне было гораздо лучше, — кивнула я. — Так хорошо, что чуть жизни не лишилась.

— А это не я, — сказал он. — Ты исчезла вскоре после того, как твоя мать подписала отказ. Просто исчезла. Бесследно. И поверь, я искал. Я землю носом рыл! Но Шереметевы нашли тебя первыми. К счастью, вовремя. И я подумал, что так будет лучше. Ты плохо жила у Михайловых?

Я отрицательно качнула головой.

— Тот, кто украл тебя и отправил в тот детский дом, долгие годы был уверен, что ты погибла в пожаре, — продолжил Разумовский. — Ты получила хорошее образование. Тебя не травили за то, что ты — Морозова.