Балдуин II подошел к стенам крепости в августе, но на штурм не решился. Зато активизировался ранее не подававший признаков участия граф Жослен Эдесский, начав набеги на северные земли Алеппо, захватывая скот и уводя в плен население. Северный путь в город, через Харран, граф перерезал окончательно, взяв налетом эль-Баб — городок рядом с Алеппо, и у турок на восток теперь имелась только караванная тропа на Ракку.
Между осажденными и королевским войском произошло несколько стычек на вылазках, но быстро наступил позиционный тупик: штурм города выглядел неперспективно, вылазки — рискованно. Осенью противники разошлись. Алеппо и его восточные земли остались за Иль-Гази, который отбыл в Мардин, оставив на месте своего племянника Балака.
Балдуин II отстоял территории западнее города, и объединил, пусть временно, все Заморье под своей короной. Но огромные потери, понесенные франками в битве на Кровавом поле и оглушительный успех эмира, сказывались на всех латинских доменах Леванта. Дефицит людских резервов стал совсем острым, а настроения немирных соседей куда более агрессивными.
Горожане Алеппо через некоторое время осознали, что оказались в числе проигравших. Их расчет на обычную для того времени и региона практику «война не влияет на торговлю», когда при всем накале противостояния, даже во время осады франками Триполи, караваны шли через осаждающих к осажденным, не оправдался. Балдуин II воспринял потерю города как создание опаснейшего плацдарма для дальнейшего наступления турок, а город ему было вовсе не жалко. Да и, строго говоря, Антиохию тоже — они ведь ему не принадлежали. Король ввел эмбарго, не пропуская обозы по своей территории и устраивая систематические набеги на остающийся торговый путь, а граф Эдессы вернулся к налетам и на селения Мардина. Экономику Алеппо такая тактика подрывала, делая невозможным ни транзит, ни сбыт своих товаров, а от снижения податных поступлений, Иль-Гази страдал в обоих случаях.
Антиохия получала ответные удары от Балака и тоже лишалась прямого сообщения с Багдадским халифатом, но приграничные стычки латинян беспокоили не сильно, а для торговли княжество сохраняло маршруты через Дамаск или Харран в обход противника, шедшие по иерусалимским землям.
В целом, Кровавое поле и падение Алеппо, стали огромным успехом для мусульман и шоком для латинского христианского, в первую очередь левантийского, мира.
Повлекли эти события не только изменение границ и временное объединение латинского Заморья под властью короля Иерусалимского, но и внутренние раздоры. С уменьшением количества королевских вассалов, повысилась их роль, что повлекло в этой среде мысли об ограничении королевской власти и либеральных реформах в русле концепции «король лишь первый среди равных». Рыцарей обременяла в первую очередь служба в строю без ограничения времени, тем более теперь для защиты вовсе чуждой Антиохии, а вторым делом — авторитаризм выходца из не самого знатного рода Балдуина де Борга.
Элиту тянуло к феодальной вольнице, да и по поводу опоздания короля и графа Эдессы на помощь князю Роджеру Антиохийскому бродили разные нелестные слухи, невзначай поддерживаемые Понсом Триполийским. Двадцатиоднолетний граф, муж принцессы Франции, принадлежащий к знатнейшей фамилии сын графа Тулузы, маркиза Прованса и герцога Нарбонны, подчинением новому королю тяготился и поддерживал оппозицию. Разумеется, исключительно системную и строго в правовом поле. Мятежей граф пока не затевал, но о суверенности графства Триполи вспоминал частенько.
Зато к активному протесту перешел Роман де Пюи, князь Заиорданский. Получив лен два года назад, князь быстро оценил свои владения и обустроил во входившей в княжество Айле, городе на Красном море, небольшой частный порт для мусульманских купцов, попытавшись перетянуть к Акабскому заливу торговый путь от Египта. Порты же, считались по неписанному обычаю, привилегией короны. Кроме того, Роман чеканил монету. В небольших количествах «под порт», без рекламы сего предприятия, и — что немаловажно, без формального запрета. То есть, чеканку монеты, безусловно, обычай тоже оставлял за королем, но ведь князь Антиохии, как суверен, деньги эмитировал — почему князю Заиорданскому нельзя? Король о нелицензированных гавани и чеканке узнал, и начал задавать вопросы.
Надо отметить, что разбитый в начале 1119 года бедуинами и спасенный королевской дружиной, де Пюи благодарности по этому поводу вовсе не испытывал, а наоборот, чувствовал себя униженным. Ну в самом деле? Налетели кочевники, случайно (как иначе-то?) выиграли стычку — а тут сразу Балдуин II, громит врага, окружающие смеются над проигравшим дикарям Романом… который, в отличие от монарха, родом не из какого-то провинциального Ретеля, а из славной пуатевинской фамилии наследственных Великих камерариев (2–3 место в придворной иерархии) Франции. Да и доходов княжество приносило не так много, приграничные стычки требовали затрат, а бедуины Романа в последнем набеге заметно потрепали.
По всем этим причинам, при объявлении второй волны мобилизации на оборону Антиохии в конце лета все того же 1119 года, де Пюи заявил о самостоятельности княжества, сослался на «извечный обычай» службы лишь 40 дней в году (как принято во Франции) и прочие феодальные свободы, в подчинении короне дерзко отказал, а неудобные вопросы проигнорировал.
Это стало первым феодальным мятежом в Заморье, явной поддержки не получившим, но вызвавшим некоторое неформальное одобрение в рыцарских, в первую очередь аристократических, кругах. Многие хотели проверить нового монарха на прочность, тем паче чужими руками.
Балдуин II реагировал быстро. Снятые с египетской границы гарнизонные части перешли в малом числе Синайский перешеек и без боя захватили ту самую Айлу вместе с портом. А сам король, оставив основные войска на границе с Алеппо, с небольшим отрядом в сентябре выступил из Антиохии через Хаму, Хомс и Дамаск, в обход Триполийского графства, на Крак-де-Монреаль, столицу Заиорданья.
Битвы, однако, не случилось. На границе княжества монаршее войско встретили заиорданцы, и стороны втянулись в переговоры и спор о юридических тонкостях вассальных обязанностей и пределах коронных прав. Балдуин II обвинял князя в измене вассальному долгу и христианскому воинству, а де Пюи ссылался на неурегулированность законодательства, обычаи делового оборота по месту его рождения, и требовал суда равных. Причем последнее — непременно в форме Высокой курии с участием всех сеньоров, а не в порядке упрощенного производства, когда судил король с парой рыцарей.
В сущности, по рыцарским понятиям Роман не сильно выходил за рамки. Учитывая, что он «не поднимал, меча на сюзерена», ограничившись неисполнением приказа, признавал подсудность и демонстрировал готовность подчиниться решению вынесенному по обычаю, кейс из мятежа переходил в разряд споров хозяйствующих субъектов.
Короля поддерживало подавляющее большинство сеньоров, но это в целом. В частностях, де Пюи поставил насущные вопросы, закрепить ответы на которые в мирном, судебно-законодательном режиме, желали многие. В первую очередь, формализовав именно систему споров с короной в «суде равных».
Воевать же желающих практически не имелось. В Леванте на тот момент интуитивно поддерживалась формула франки с франками не воюют, войн между крестоносцами, за единичными исключениями частных стычек, пока не случалось. После недавних потерь мобресурса на Кровавом поле, идею драки со своими, да еще готовыми к медиации, никто не поддерживал, несмотря на оскорбленного короля.
Но Балдуин II сразу уступить оказался не готов. Прощение открытого неповиновения делало его авторитет совсем уж умозрительным и могло подвигнуть других вассалов к повторению пройденного Заиорданьем. Да и насчет широкого обсуждения в курии, короля терзали сомнения — о либеральных настроениях рыцарских масс, он, разумеется, знал.