Следующее утро. Императорский дворец, служебное крыло.

Фырк начал разведку с кухни, и совесть его была совершенно чиста.

Двуногий дрых у себя в покоях, обложившись тощими папками, охранялся целым дворцом, и бурундук рассудил, что часок-другой хозяин без него протянет. А вот дворцовая кухня без Фырка протянуть не могла никак. Она благоухала на всё крыло, и не пойти на этот зов было бы преступлением против всего, во что Фырк верил.

Кухня оказалась размером с муромский вокзал. Бурундук просочился сквозь стену и застыл под потолочной балкой, пришибленный масштабом. Внизу, в клубах пара, работали десятки поваров, гремели исполинские сковороды, ножи стучали о доски с частотой пулемётной ленты, на длинных столах громоздились горы такого, от чего у Фырка защипало в носу даже сквозь астрал.

Целые шеренги глянцевых медово-лаковых уток висели за шеи над огнём, с каждой стекал в подставленный лоток янтарный жир.

— Так, — сказал себе Фырк, сглотнув. — Спокойно. Мы на службе. Только посмотрим.

Он спланировал ниже, к самой аппетитной утке, и завис над ней, шевеля носом. Есть в астральном виде он не мог, и в этом состояла главная несправедливость мироздания, но запах утка источала такой, что хотелось завернуться в него, как в одеяло, и умереть счастливым.

Фырк потянулся поближе, забыв про всё на свете, и тут повар размашисто плеснул в котёл полведра тёмного соуса. Столб пара ударил вверх, прямо сквозь зависшего бурундука, и Фырк с воплем шарахнулся, кувыркнулся в воздухе и едва не влетел в самый чан.

— Совсем озверели! — возмутился он. — Варят и парят без уважения к незримому миру! А если бы тут пролетал кто-нибудь пожилой и заслуженный⁈

Повара его, разумеется, не слышали. Зато услышали другие.

По углам, за балками, в щелях между кладовыми шевелилась местная незримая мелочь, которую Фырк почуял ещё на подлёте и теперь разглядел как следует. Духи тут были, как и положено месту, где веками кормили тысячи людей, только вид они имели самый диковинный. Крошечные, полупрозрачные существа, похожие на карпов и завитки печного дыма, таращились на Фырка из щелей со священным ужасом.

— Здорово, коллеги! — приветливо гаркнул Фырк и помахал лапой.

Мелочь брызнула врассыпную. Один дымный завиток с перепугу просочился в заварочный чайник и затаился там.

— Да что ж вы все такие пуганые, — обиделся Фырк. — Я, между прочим, с официальным визитом. У меня хозяин Лукумон, слыхали? Во-от такой лев у меня в приятелях ходит! — он развёл лапы на всю ширину, ничуть не смущаясь разницей в масштабах. — Эх вы, заморыши. С вами каши не сваришь. А жаль, у вас тут её варят отменно, я носом чую.

Мелочь из щелей не вылезла. Фырк махнул на неё лапой и отправился дальше, обстоятельно, как и подобает духу на разведке.

Дворец ему в целом нравился. В кладовых висели окорока размером с самого Фырка, а в одной каморке бурундук обнаружил залежи сушёных фруктов и минут пять скорбел над ними о своей астральной бестелесности.

Люди в служебных переходах ходили деловитые, фоня обычной дворцовой смесью усталости и мыслей об обеде. Нормальный рабочий муравейник, Фырк таких навидался.

А потом он добрался до восточного крыла, где жили сёстры, и весёлая прогулка кончилась.

Само крыло его поначалу разочаровало. Фырк шёл над полом вдоль стены, вслушиваясь всей шкурой, и ничего худого не слышал. Служанки с подносами фонили гудящими ногами, караул у высоких дверей маялся той вселенской скукой, какой маются все караулы мира.

Фырк не понимал по-китайски ни звука, и это его нисколько не смущало. Слова врут, интонации тоже, а уж лица тем более, особенно здесь, где владение лицом доведено до высокого искусства. Правду говорит только то, чем человек фонит изнутри, а фонило тут самой обычной дворцовой службой.

Неладное началось, когда из бокового коридора вышел консилиум местных лекарей.

Трое немолодых мужчин с сухими лицами прошелестели мимо белыми халатами, и Фырк замер на лету. Тревогу за пациента он за триста лет при больнице выучил наизусть и узнавал в любой толпе, только от этих троих шло другое. От них несло обречённостью и, поверх неё, липким личным страхом человека, который знает, чем кончится дело, и прикидывает, спросят ли за это с него. Следом прокатили тележку две молоденькие медсестрички с ровными спокойными лицами, и от обеих тянуло глухим вязким ужасом, какой бывает у людей, живущих рядом с бедой давно и безнадёжно.

Фырк сел на карниз под потолком и перестал ухмыляться.

Маленький и очень серьёзный, он слушал этот беззвучный хор. Люди внизу готовились. Носили бельё, катили тележки с оборудованием, что-то раскладывали и протирали. Со стороны всё выглядело как подготовка к великому делу, к тому самому спасению, о котором вчера на банкете говорили такими красивыми словами. Только вот пахло от этих приготовлений совсем другим.

Этот запах Фырк ни с чем бы не спутал. Он стоит в отделении, где персоналу уже всё сказали, где решение принято наверху, бумаги подписаны, и людям осталось исполнять, глядя в пол.

Здесь готовились к похоронам, назначенным на определённую дату.

Бурундук сорвался с карниза и понёсся сквозь стены напрямик, через залы и караулки, распугивая по дороге местную незримую мелюзгу. Утки вместе с сушёными фруктами начисто вылетели у него из головы. Ему нужен был его двуногий, и нужен был немедленно.

Фырк нашёл меня над теми же папками, за которыми оставил. Спать я лёг под утро, продержался часа три и снова сел к столу, гоняя по кругу одни и те же куцые цифры. Голова после банкета работала со скрипом, как несмазанная лебёдка, но работала.

Бурундук вылетел из стены так, что я вздрогнул и посадил на лист кляксу.

— Двуногий! — он затормозил всеми четырьмя посреди стола, шерсть дыбом, хвост ёршиком. — Бросай свои бумажки. Бумажки твои врут, я тебе точнее скажу. Я всё разнюхал.

— Ты же ушёл к уткам, — сказал я, отодвигая чернильницу от греха подальше.

— Я ушёл на разведку! — оскорбился Фырк. — Утки были прикрытием. Слушай сюда и не перебивай, — он сел столбиком, и ёрничество слетело с него разом. — Я обошёл дворец до последней караулки, включая восточное крыло, где твои девчонки живут. И вот что я тебе скажу, двуногий. В этом дворце никто не верит, что они выживут.

Ручка у меня в пальцах остановилась.

— Так, — сказал я. — С этого места подробно.

— А подробно вот, — Фырк придвинулся ближе, понизив голос, хотя подслушать его, кроме меня, во всём Китае было некому. — Языка их я не знаю, и не надо мне, я нутро читаю. Крыло у твоих девчонок обычное. Служанки о доме думают, охрана скучает, ничем худым не фонят, живут себе. А вот лекари, двуногий, — глаза-бусины у него сделались совсем круглыми. — Лекари и две сестрички в халатах, при тележке. От них несёт обречённостью пополам со шкурным страхом, смертельно боятся, давно и привычно, как боятся в доме, где лежит безнадёжный пациент.

Он замолчал, ожидая реакции. А у меня внутри с холодным щелчком встала на место ещё одна деталь картинки, не желавшей собираться со вчерашнего вечера.

— Они там не операцию готовят, — добавил Фырк тише. — То есть готовят, носятся, тележки катают, простыни считают. Только суетятся они, как перед похоронами, на которые уже разосланы приглашения. Уж поверь моему носу.

— Верю, — сказал я.

Нос Фырка ошибался реже любой лаборатории. Да возможно, он в чем-то преувеличивал. Но принесённое им ложилось в мою ночную арифметику с пугающей точностью. Сосудов не показывают, детство вымарано, лучший хирург страны прячет глаза за волей небес, а теперь выяснялось, что лекари, допущенные к телу принцесс, внутренне уже простились с девочками, которых мне предстояло резать. Прислуга и охрана при этом жили спокойно, и красноречивее некуда: тайну держали в кругу настолько узком, насколько это вообще возможно во дворце

— Ты чего застыл? — Фырк потыкал меня лапкой в запястье. — Я, между прочим, ради этого доклада от утки ушёл. Она там висела вся в лаке, как рояль. Как материализуемся в тихом месте, с тебя утка. Целая. Моя личная, без дележа.