— Узнаю школу, — сказал Шаповалов рядом.

Ника, будто услышав, обернулась к стеклу. Увидела их троих, махнула рукой и пошла к аппарату внутренней связи на стене красной зоны. Семён снял трубку со своей стороны, пока она шла.

— Але, воля, — голос её сквозь мембрану звучал бодро, с той нарочитой бодростью, которую Семён за эти сутки научился ненавидеть. — Докладываю обстановку. Кормят на убой, компота сегодня налили двойную порцию, я почти уверена, что вы там за меня хлопотали. Скажи честно, Сём, это ты про компот договорился?

— Я, — соврал Семён. — По блату. У меня в пищеблоке связи.

— Так и знала, — она усмехнулась, и Семён увидел через стекло усмешку, у него заныло под рёбрами от того, какая она вымученная. — Передай своим связям, что компот кислит.

Она говорила ещё что-то, Семён поддакивал, и Лена рядом улыбалась, поднимала большой палец, и пару минут всё это почти походило на обычный трёп через больничное окно.

Потом Ника замолчала.

Семён увидел, как её взгляд прошёл по ним троим, по нему, по Лене, по Шаповалову, туда и обратно, медленно, и лицо её стало меняться. Смешливый прищур ушёл. Она смотрела на них через стекло так, как смотрит фельдшер на монитор, с которого перестали сходиться цифры.

— Так, — сказала она в трубку совсем другим голосом. — Стоп. Вы на меня смотрите так, будто уже гроб сколотили и спорите, кто повезёт. Все трое. Игорь Степанович улыбается, как на опознании. Чего вы мне не договариваете?

Семён открыл рот и не нашёл там ни одного слова.

— Ника, — Шаповалов забрал у него трубку, — всё под контролем. У соседок инфекционный процесс, мы работаем, контур поставлен по всем правилам, тебе ничего не грозит, если…

— Игорь Степанович, — перебила Ника, и в голосе её прорезался металл, которого Семён у неё раньше не слышал. — При всём уважении. Я вам не родственница из коридора, я фельдшер со стажем. Я вижу ампулы, которые носят мимо меня. Цефтриаксон во флаконах по два грамма, и носят его часто. Дексаметазон. Плазму сегодня пронесли, я коробку узнала. Такие дозы и такой набор не льют при «инфекционном процессе», такое льют, когда счёт на часы. Поэтому вопрос простой, и я хочу простой ответ. Какой предварительный диагноз?

За стеклом стало тихо. Шаповалов держал трубку и молчал. Семён видел, как внутри борются два лекаря, тот, что за правду, и тот, что за покой беременной пациентки.

Лена мягко вынула трубку из его руки.

Она встала к самому стеклу, глазами в глаза с Никой, и отчетливо сказала:

— Менингококцемия. Подозрение, посевы будут завтра. У Марины тяжёлая форма, у Алины пока стёртая. Ты контактная, тебе идёт химиопрофилактика, твой цефтриаксон вчера вечером, это она и была. Сыпи у тебя нет, температуры нет. Это всё, что мы знаем на этот час. Честно.

Семён смотрел, как слово доходит.

Ника знала, что это такое, знала не из справочника, с выездов. Лицо её разом побелело в одно мгновение. Свободная рука оторвалась от стены и легла на низ живота, сама, защитным круговым жестом. Она отвернулась от стекла. Плечи под больничной рубашкой поднялись и вздрогнули, раз, другой, и Семён вцепился в раму так, что пальцы побелели, потому что сделать отсюда нельзя было ничего, только смотреть.

Потом спина её выпрямилась, позвонок за позвонком, плечи опустились, развернулись, и Ника повернулась обратно к стеклу. Лицо у неё было каменное, губы сжаты, глаза сухие. Она поднесла трубку к уху, и голос, который услышал Семён, был голосом человека, заступившего на смену.

— Поняла. Дальше по делу. Какая схема химиопрофилактики для контактных беременных в первом триместре, что мне вкололи и когда повтор? Когда у меня брали мазок и когда будет результат? Какое окно инкубации вы закладываете, от каких суток считаете мой контакт? И кто наблюдает Алину ночью, у неё вечером сорок было, я видела градусник.

По эту сторону стекла все молчали. Шаповалов смотрел на эту женщину за стеклом, на её каменное лицо и её руку, так и лежавшую на животе, и что-то тяжёлое и уважительное проступало в его собственном лице.

— Цефтриаксон однократно, ты его получила, повтора не требуется, — сказал он, взяв трубку. — Мазок взят вчера в двадцать три часа, результат завтра. Окно считаем по максимуму, десять суток от первого контакта. Алину ночью веду я лично. Ещё вопросы, коллега?

— Пока нет, — сказала Ника. — Спасибо, что честно. И вот ещё что. Илье про это не писать. Если кто-то из вас проговорится, будете иметь дело со мной, а я, в отличие от Игоря Степановича, злопамятная.

Она повесила трубку, не дожидаясь ответа, и пошла к Алине, поправлять сползшее одеяло.

Шаповалов медленно повернул голову к Лене. Семён внутренне подобрался, ожидая разноса, потому что приказа говорить диагноз никто не отдавал, и по всем правилам тот должен был сейчас снять с Лены стружку.

Шаповалов смотрел на неё долго. Потом хмыкнул, и морщины на его лице перестроились из грозных в усталые.

— Ладно, — сказал он. — Может, так и надо было,

Вечерний замер температуры Семён смотрел от стекла, уже в одиночку, отправив Лену спать.

Медсестра в костюме шла по палате от кровати к кровати с бесконтактным термометром, и ритуал этот за сутки стал таким же привычным, как кварцевание. У Алины табло показало тридцать девять и одну, жар держался, не отступая, и медсестра поправила ей капельницу, что-то записала.

Потом она подошла к Нике.

Ника сидела на кровати, скрестив ноги, с книгой на коленях, и лоб под термометр подставила не глядя, с раздраженно-усталым лицом, которому этот цирк надоел ещё утром. Прибор пискнул. Медсестра посмотрела на табло.

И замерла.

Семён увидел это через стекло, через весь коридор, белая фигура застыла с поднятой рукой, потом встряхнула прибор, поднесла снова, к самому лбу, и Ника, почуяв заминку, оторвалась от книги.

Она отобрала термометр движением фельдшера, который не привык, чтобы приборы читали за него, развернула табло к себе и посмотрела.

На табло горели цифры: тридцать семь и четыре.

Ночь я провёл над пленками, и к третьему часу мне стало по-настоящему холодно.

Холод шёл не от окна. Во дворце было тепло, есть выводы, от которых тело стынет раньше головы. Я разложил старые снимки под лампой, водил пальцем по руслу воротной вены и проговаривал логику вслух, вполголоса, потому что держать её в черепе молча оказалось выше моих сил. Проговоренное вслух перестаёт быть кошмаром и становится условием задачи.

— Печени на двоих нет, — говорил я. — Это факт, ему много лет. Чен знает это наизусть. Операция назначена. Значит, смерть Лань на столе, это утвержденная величина, заложенная в план. С ней смирились задолго до моего появления здесь.

Фырк молчал. За всё время он не вставил ни слова, сидел рядом с лампой, сгорбившись и смотрел на меня, я чуял спиной, что он видит сейчас мою ауру и что зрелище ему не нравится.

— Дальше, — я передвинул палец на край плёнки. — Вопрос, который я должен был задать себе в Москве. Зачем им я? У Чена лучшая бригада страны, опыт, оборудование. Второй хирург через полмира, без языка и своих людей, с совещательным голосом, который никто не собирается слушать. Для дела я не нужен, это мне показали в первый же вечер. Тогда для чего?

Я знал ответ уже час. Пытался найти другой, но ничего больше там не ложилось в здравую логику.

— Для протокола. Лань умирает на столе, рядом стоит чужак. Заезжий лекарь с севера, о котором потом напишут ровно то, что понадобится. Меня звали сюда отвечать. Стоять вторым у стола и принять на себя то, что нельзя вешать на национальную гордость Китая. Я удачно подвернулся, благодаря, совету нашего Императора, чтобы не пришлось валить на китайского подданного.

Вот теперь всё было сказано, в комнате стало так тихо, как бывает в операционной после слов «фиксирую время».

Странная вещь, паники не было. Ни страха за себя, ни желания поднимать среди ночи Филиппа и требовать самолёт. Вместо всего этого во мне поднималась знакомая ледяная злость, та самая, с которой я когда-то шёл на прорывные операции без прав и разрешений. Нас с девочкой посчитали расходниками.