— Я знаю, каково это, — сказал я. — Идти к тому, кто видит в тебе предателя. Вина, с которой ты не идешь к человеку, не становится меньше. Она просто растёт.

Панда смотрел на меня, не мигая.

— А теперь положи на другую чашу вот что. Твой страх, против их часов. Операция завтра, Хранитель. Завтра над твоими девочками занесут нож, который убьёт одну и не спасёт вторую. Ты восемнадцать лет молчал, потому что был обязан. Сегодня Устав тебя не свяжет, тебя просит кровь Пакта, всё по праву. Останется только страх. Выбирай, что тяжелее.

Огромный зверь смотрел куда-то сквозь меня.

Потом он поднялся.

Только сейчас стало видно, что всё это время он сидел. Поднявшись, он занял собой половину холла, головой под самую лепнину, его тень легла на нас обоих.

— Я пойду, — сказал Хранитель Пекина.

Фырк шумно, прерывисто выдохнул.

— Слушай… — сказал он тихо, без тени ехидства, и я впервые слышал у него такой голос при чужом духе. — Ты это. Ты великий, дед. Я расскажу нашим. Пусть знают, какие тут, на востоке, старики.

Расходились мы там же, посреди ночного холла, и уговор занял меньше минуты.

— Я пойду вперёд, — сказал Панда. — Наше племя движется быстрее ваших машин, я буду во дворце раньше вас. Дальше моё дело. Как говорить с ним и какими словами, не спрашивай, это между нами двумя. Ваше дело, вернуться и ждать. Если он захочет слушать, он позовёт. Будь готов. Позовут, идти придётся сразу, среди ночи.

— Буду готов, — сказал я.

Он повернулся, сделал два шага и растворился в той же темноте, из которой вышел.

Обратно мы ехали сквозь ночной Пекин. Город за стёклами машины был огромный и спящий, развязки, эстакады, редкие огни, гирлянды фонарей вдоль пустых проспектов.

Филипп вполголоса прикидывал прикрытие на утро, как объяснить дежурным чиновникам ночную отлучку, кого предупредить, какие бумаги должны лежать сверху, если завтра начнётся. Я не вслушивался.

Я репетировал.

Попытка будет одна. Если Панда пробьётся, если лёд треснет и меня позовут, у меня будет несколько минут и один заход, и решит их не красноречие. Решат правда и план. Старая плёнка, свежая ангиография, некроз моста, пересохший ручей, и поверх всего этого, блокнот с колодцем. Говорить придётся коротко и точно, отцу, а не Императору, и я гонял в голове порядок слов, выбрасывая всё лишнее.

Фырк притих. За всю дорогу он подал голос один раз.

— А если дед не убедит? — спросил он совсем негромко. — Это ж не трещина, это пропасть. Вдруг тот даже слушать не станет, стражу кликнет? На духа стража, понятно, не найдётся, а вот на нас с тобой…

Я не ответил, потому что ответа не было. Эта капля сомнения сидела и во мне, на самом дне, я запрещал себе её трогать. Панда убедит, должен. Любовь, перевесившая страх там, в холле, перевесит и обиду. Другой ставки у меня не было.

До операции оставались часы.

У ворот дворца всё выглядело как всегда. Те же фонари над аркой, тот же караул, та же процедура, документы, звонок, короткое ожидание, шлагбаум. Машина мягко вкатилась на территорию, прошуршала по гравию внутреннего двора и остановилась у гостевого подъезда.

Мы вышли, и ночь вокруг нас пришла в движение.

Их было много, и появились они разом, со всех сторон, из тени колоннады и из-за машин, молча, без окриков, и в этой молчаливой слаженности было больше угрозы, чем в любом крике.

Стража. Тёмная форма без знаков, короткие автоматы, лица людей, которым не нужно ничего объяснять, потому что им уже всё объяснили.

Меня взяли под руки с двух сторон, и я услышал, как рядом так же слаженно берут Филиппа. Старший произнёс несколько фраз, и переводчика не потребовалось, тон приказа одинаков на всех языках, стоять молча и ни с кем не говорить.

Я не сопротивлялся.

Голова быстро работала, перебирая версии. Первая, двор дозрел. Мой ультиматум, рывок к покоям и ночная отлучка — всё сложили и решили изолировать беспокойного гостя до конца операции.

Возможно.

Вторая — доложил Чен. Испугался моего «завтра, хорошо» и доложил хозяину цепи, а у хозяина руки длинные.

Возможно.

Третья, Панду перехватили. Кто-то увидел, понял, донёс, и теперь всё, что он нёс Императору, обернулось против нас. Холодная версия, но духа не перехватишь стражей, эту я отложил. И четвёртая…

Четвёртую мысль я оборвал на середине, потому что додумывать её было рано и страшно.

Рядом Филипп Самуилович включил дипломата. Голос его звучал негромко и весомо, по-китайски, я разбирал в этом журчании стальные нотки, ранг, статус, конвенция, посольство. На любом континенте, в любом дворце мира от такого голоса положено притормозить и послать за старшим.

Его не слушали.

Его просто держали под руки и вели, как меня, вот это было по-настоящему дико. Молча взять посреди ночи дипломата его ранга, не отвечая, не представляясь, не давая связи, это либо беззаконие, за которое летят головы, либо приказ с такой высоты, где законы пишут.

— Двуногий! — Фырк метался вокруг невидимкой, проскакивая сквозь стражу. — Двуногий, что делать⁈ Кусаться? Я могу! Панду догнать? Наших звать? Что⁈

Я поймал его мечущийся взгляд и мысленно ответил, так:

— Сейчас посмотрим, куда нас ведут.

Филипп попробовал заговорить трижды, по-китайски, каждый раз в новом регистре, и трижды конвой не ответил. На четвёртый раз старик перешел на русский, уже для меня.

— Ни звука, голубчик, — сказал он вполголоса, и его голос был мрачен. — Вы понимаете, что это значит? Молча вести человека моего ранга умеют в двух случаях. Либо это беззаконие, за которое завтра полетят головы. Либо приказ отдан с такой высоты, что исполнителям запрещено даже дышать в нашу сторону. И я, признаться, не знаю, какой из вариантов мне нравится меньше.

Я не ответил.

Шли мы, по моим прикидкам, минут десять, и всё это время я держал в поле зрения обоих ближних конвойных, отмечая машинально, оружие в кобурах. Нас не тащили, а доставляли, бережно, как ценный груз, и эта бережность не вязалась ни с одной из моих версий. Голова была занята этим несоответствием.

Внутри работал всё тот же счётчик, перебирая версии, и главная тревога была не за себя.

Таймер. Если двор почуял и решил изолировать беспокойного гостя, то завтра утром девочек положат на стол и поведут по разметке Чена, и остановить это будет некому.

Я прикидывал на ходу. Продиктовать Фырку? Бурундук не запомнит сосудистый этап, он честно скажет «жила туда, жила сюда»… Продиктовать Фырку для Панды. Дух духу, Панда поймёт, Панда видел ту печень. Если меня запрут, рыжий понесёт план Хранителю, а он найдёт способ. Кривой канал. Дырявый, но канал.

— Двуногий! — Фырк метался рядом невидимкой, проскакивая сквозь конвойных, отчего тех, к моему мрачному настрою, никак не пробирал озноб. — Двуногий, я могу глаза им выцарапать! Всем шестерым, только скажи! Могу проявиться и рявкнуть, они тут духов отродясь не видали, разбегутся, как тараканы по кухне!

— Ждать, —ответил я ему мысленно. — Ждать и слушать.

Коридоры уходили вглубь дворца и вниз, с каждым поворотом что-то в них менялось. Исчезли парадные галереи и гвардейцы у колонн. Потолки стали ниже, свет мягче, под ногами легли ковры, глушившие шаги до полной беззвучности, и по стенам пошло темное, старое дерево, без всякой позолоты. Мы шли уже не по дворцу-учреждению. Мы шли по чьему-то дому.

Конвой остановился перед дверью.

Дверь была высокая, двустворчатая, крытая тёмным лаком, без табличек и стражи, и меньше всего она походила на дверь караулки или камеры. Так выглядят двери, за которыми живут.

Старший конвоя постучал, дождался ответа, неслышного для меня, и распахнул обе створки. А потом весь конвой синхронными шагами отступил назад и в стороны, освобождая проход, и старший коротким поклоном указал нам внутрь.

За дверью были личные покои, и в покоях нас ждали двое.

Комната оказалась небольшой, по дворцовым меркам почти тесной, книги вдоль стен, низкий стол с одинокой лампой, ни трона, ни церемониальной пустоты. На краю стола, у самой лампы, стояла фотография в простой рамке, две девочки лет пяти в одинаковых платьях, и я узнал на этом снимке девочек, прежде чем человека у стола.