А потом пришли мы с Ченом и семь часов резали то самое русло, по которому шла подкормка.

Мост был рассечён наполовину.

Сосуды в нём мы пережимали и пересекали один за другим, каждый по отдельности и каждая клипса отщипывала от общего кровотока ещё кусок. Перетока больше не было.

Пропофол, который капал Лань в её собственную вену, её слабое сердце разгоняло еле-еле, а тот, что раньше приходил от старшей сестры даром, перестал приходить.

Мозг младшей всплывал из наркоза посреди операции, и всплывал он по нашей с Ченом вине, если тут вообще было уместно слово «вина». Мы делали ровно то, ради чего собрались.

Просто эту физику не мог предвидеть никто, потому что никто и никогда не рассекал общее русло на живом разделении, учебника по этой операции не существовало, его писали мы, прямо сейчас, вот этим диссектором.

— Лекарь, — старший анестезиолог уже стоял между двумя стойками, и заученный русский начал ему изменять. — Плохо. У Лань глубина уходит совсем. Болюсы не работают. Мы поднимаем инфузию, но…

— Но всё, что вы льёте ей, частью уходит через остаток моста Мэй, — закончил я за него. — Говорите про Мэй. Цифры.

Он сглотнул и посмотрел на левый монитор.

— Мэй перегружена. Концентрация у неё уже выше расчётной, сердце отвечает. Интервалы ползут, давление восемьдесят пять и падает. Ещё пропофола она не примет, лекарь. Совсем не примет.

Вот теперь картина сложилась целиком, во всей красе.

Наркоз Лань таял, и добрать его обычным путём было нечем. Лить в её вену сильнее означало гнать препарат через недорассечённый мост в Мэй, а Мэй стояла на границе передозировки, её перегруженное сердце уже спотыкалось, и следующий чужой болюс мог просто его остановить. Доусыпить одну значило убить другую. Между сёстрами оставалась треть перемычки, и эта треть превратила два наркоза в сообщающиеся сосуды, где любое движение в одну сторону оплачивалось другой.

Дело было даже не в одной жестокости происходящего, хотя её хватило бы с избытком. Пробуждение на столе для Лань означало залп стрессовых гормонов по её собственному слабому сердцу, скачки давления по свежим клипсам, по сотне только что пережатых сосудов, и любой из них мог не удержать. Просыпаясь, она начинала убивать себя сама, всей физиологией ужаса, и остановить эту физиологию можно было единственным препаратом, тем самым, которого больше нельзя было дать.

— Ускоряю рассечение, — сказал я. — Дорежем мост, русла разойдутся окончательно, и каждую можно будет вести отдельно. Сколько у нас времени?

Старший анестезиолог перевёл взгляд с одного монитора на другой, и ответ уже стоял у него в глазах.

— Мало, лекарь. Индекс у Лань семьдесят один. Она… она поднимается! Очень быстро.

Следующие полминуты мы потратили на перебор, вслух, через Филиппа, перебор стоил каждой секунды.

— Газ, — предложил анестезиолог Лань. — Севофлуран в её контур, поверх инфузии.

— Путь тот же, — отрезал старший, опережая меня. — Газ носит та же кровь. Через мост уйдёт Мэй, только медленнее, и мы получим ту же вилку, с двумя препаратами вместо одного.

— Кетамин?

Я мотнул головой, не отрываясь от линии.

— Давление Лань и так лезет вверх. И миокард Мэй сейчас чужой депрессии не переживёт. Дальше.

— Пережать остаток моста, — старший анестезиолог смотрел на меня в упор. — Зажим на всю перемычку, лекарь. Русла разойдутся сразу.

Об этом я думал сам, ещё до его слов, и ответ у меня был готов.

— В остатке идёт крупная вена, мы к ней подходим. Зажим вслепую, через всю толщу, её порвёт. Кровотечение в этом месте я быстро не остановлю ни у одной из двоих. Пережимать нельзя, можно только дорезать, сосуд за сосудом, под глазами. Это и делаем.

Больше предложений не было, они кончились. Медицина упёрлась в геометрию, треть перемычки лежала между двумя наркозами, и убрать её можно было только тем темпом, каким её вообще можно было убрать без крови.

По операционной прошла волна, у правой стойки заговорили сразу трое, по-китайски, быстро, помощник анестезиолога тянул из ящика какие-то ампулы, второй проверял катетеры. У них на глазах ломалась вся утренняя арифметика, и пересчитать её было не на чем.

Чен поднял глаза от поля.

Мы посмотрели друг на друга поверх недорассечённого моста, и в его взгляде я увидел то, что он много лет носил в себе и о чём никому не рассказывал.

Операционную, где всё шло правильно и стало рушиться. Бригаду, которая делала всё верно и проигрывала. Он стоял в этом кошмаре второй раз в жизни, на том же месте, над теми же девочками.

— Режем, — сказал я ему. — Клипсы. Темп двойной.

Диссектор снова запел, и мы пошли по мосту так быстро, как только позволяла анатомия. Правый монитор за моей спиной частил, писк его сползал вверх, тон за тоном, и цифры на нём, я знал это не оборачиваясь, ползли в красную зону.

Дальше была гонка, и мерилась она сантиметрами.

Диссектор пел не умолкая, Чен ставил клипсы очередями, по две, по три, сестра не успевала подавать, и вторая сестра встала рядом ей в помощь. Линия шла через самую толщу перемычки, здесь мост был плотнее всего, каменистая ткань крошилась под ультразвуком неохотно, и каждый отвоёванный сантиметр я отмечал про себя. Осталось меньше трети. Крупная вена, из-за которой нельзя было пережимать, уже проступала в глубине разъятой ткани тёмным тяжем, до неё оставалось два хода, выделить и лигировать, и после неё русла расходились навсегда.

Правый монитор частил за спиной на ста сорока.

— Индекс восемьдесят четыре, — голос старшего анестезиолога сел. — Лекарь, восемьдесят четыре, это…

Договаривать он не стал, и я был ему за это благодарен, потому что цифру восемьдесят четыре я знал и так. Столько показывает человек, который просыпается.

И тут за моей спиной звук изменился.

Он пробился сквозь писк мониторов, сквозь пение диссектора и гул аспиратора, потому что звук этот в операционной чужой и слух хирурга выхватывает его из любого шума.

Дыхание. Живое дыхание, продавленное вокруг пластиковой интубационной трубки, поверх ритма аппарата, который дышал за Лань. Аппарат толкал воздух в своём такте, а кто-то внутри пытался дышать в своём.

Я повернул голову к правому изголовью.

Поверх голубой простыни, поверх пластыря, крепившего трубку к щеке, на меня смотрели широко открытые глаза. Тёмные, влажные с растянутыми зрачками, которые сужались на свету прямо сейчас, у меня на глазах.

В них не было мути наркоза. В них стояло сознание, целиком, и оно смотрело на меня из тела, к которому вместе с болью возвращалась способность двигаться — мышечные релаксанты, перестав поступать от сестры, тоже прекратили свое действие. Она смотрела на меня из собственного вскрытого живота, со стола, посреди операции.

Лань проснулась.

Первым сорвался помощник анестезиолога у правой стойки.

Он рванул из лотка шприц с молочно-белым пропофолом, уже примерился к порту катетера, но старший ударил его по рукам. Шприц полетел на пол. Старший что-то страшно крикнул по-китайски и я понял его без всякого перевода. Нельзя. Убьём Мэй.

Правый монитор уже выл.

Давление Лань летело вверх ступенями, сто семьдесят, сто восемьдесят пять, пульс перевалил за сто пятьдесят, и под стерильными простынями ее тело пошло волной.

Релаксант выветривался из неё вместе с наркозом, мышцы просыпались следом за мозгом и живот, вскрытый от рёбер до пупка, начинал дышать сам, рывками, против аппарата.

Каждый рывок ходил ходуном по операционному полю. Наполовину рассечённая печень вздрагивала в ране, натягивая мост, свежую линию резекции, сотню клипс на сосудах, я держал ладонь на её капсуле, чувствуя, как под перчаткой дрожит орган, которому дрожать было никак нельзя.

Одно резкое движение, один настоящий спазм брюшной стенки, линия разойдётся, полость зальёт кровью из двух половин сразу, и обе за минуту умрут у всех на глазах.