— И правильно, — подал голос Тарасов. Он подался вперёд, упёршись локтями в колени. — Чего тут ждать, Анна Витальевна. Это классика, я такую сыпь видел дважды в жизни и оба раза помню до сих пор. Звёздчатая геморрагия, не бледнеет, молниеносное течение, за три часа от озноба до прессоров. Менингококцемия, фульминантная форма. Нужно разворачивать реанимацию прямо там, внутри контура, по полной, с запасом плазмы. Они поплывут, обе могут поплыть с минуты на минуту, а ДВС ждать не станет.

— Кровь странная, — сказала Зиновьева, глядя в свои распечатки.

На неё обернулись, и она подняла голову.

— Первые анализы Гусевой. Лейкоцитоз есть, воспаление есть, тромбоциты уже поехали вниз, тут всё сходится. А формула не такая. При менингококке я жду одну картину сдвига, а вижу другую, и прокальцитонин по цифрам ниже, чем положено при таком клиническом обвале. Меня смущает, что…

— Саша, — Шаповалов перебил её, не повышая голоса, и от этого негромкого голоса в кабинете стало тише. — Пятна есть? Лихорадка есть? Течение молниеносное? Пока не пришли посевы, это менингококк. Формулы, сдвиги, прокальцитонины, всё это мы с тобой обсудим утром, с посевами на руках, и если ты окажешься права, я первый сниму перед тобой шляпу. А сейчас цена ошибки в твою сторону, пересмотренный диагноз. Цена ошибки в другую сторону, три гроба до утра. Считай сама.

Зиновьева сжала губы и опустила глаза в распечатки. Спорить она не стала, но свои листы не отложила, наоборот, подчеркнула что-то ногтем.

— А Ника? — спросила вдруг Кобрук.

Вопрос выпал из строя совещания. Она спросила это другим голосом, без командного ритма, и все посмотрели на неё.

— Как Ника? У неё есть сыпь?

— Чистая, — сказал Семён. — Температура вечером тридцать шесть и семь. Жалоб нет.

Кобрук кивнула, поймала на себе взгляды и выпрямилась.

— Простите. Продолжаем.

Она снова стала главврачом, серым и собранным, но Семён уже увидел то, что увидел, и смотреть на это было тяжело. Анна Витальевна Кобрук ела себя заживо. Тонус Нике сняли ещё при поступлении, можно было выписывать под наблюдение, и Ника просилась домой каждый день.

Но Кобрук перестраховалась. Оставила жену Разумовского «отлежаться ещё недельку», под своим крылом, где спокойнее, а свободная койка на всё отделение нашлась одна, в той самой палате.

Из лучших побуждений, по всем канонам осторожности. И теперь жена командира сидела запертой в очаге, из которого нельзя выйти, и каждый час этой ночи Кобрук пересчитывала своё решение заново.

Семён отвёл глаза. Он знал по себе, что с этой арифметикой человек должен справляться сам, чужое утешение тут только солит рану.

— Теперь о главном, — Шаповалов грузно поднялся и вышел к доске, на которой ещё с вечера остался план этажа с красной штриховкой контура. — Скажу то, что тут все думают и молчат. Меня эта вспышка не устраивает. Менингококк так себя не ведёт. Полная больница народу, общие коридоры, столовая, процедурные, а заболели две женщины в одной палате, с разницей в два часа, и больше по всей больнице ни одного температурящего. Ни среди персонала, ни в соседних палатах. Вспышка из воздуха, очаг размером с одну комнату. Так не бывает, и я это знаю не хуже Саши с её формулой.

Он обвёл кабинет тяжёлым взглядом.

— И тем не менее. Бьём по худшему сценарию. Худший сценарий, это менингококцемия, и пока лаборатория не скажет иного, мы работаем против неё, по всем правилам. Сомнения я складываю вот сюда, — он ткнул пальцем себе в лоб, — и достану, когда придут посевы. Все услышали? Работаем против худшего.

Кабинет отозвался вразнобой, кивками и глухим «да».

— Дальше, — Шаповалов упёрся кулаками в стол. — Про то, чем это грозит, скажу прямо, здесь все свои и все с дипломами. Менингококцемия у беременной бьёт не только жаром. Она бьёт по свёртыванию. ДВС-синдром на фоне беременности разворачивается быстрее, чем у любого другого пациента, и убивает двоих разом, мать и плод. Поэтому реанимацию внутри контура разворачиваем немедленно, Тарасов прав. Плазма, запас крови, всё по протоколу септического шока, и акушерская бригада на связи круглосуточно. Гусеву будем вытаскивать тяжело. Ковалёву, если она пойдёт тем же путём, надо встретить на пороге, со всем готовым.

— Игорь Степанович, — Семён оторвался от шкафа. — Нику надо выводить из палаты. Немедленно. Она здорова, она там сидит между двумя заболевшими, каждый час в этой комнате, это лишний час экспозиции. Переведите её в чистую зону, в отдельный бокс, куда угодно, я сам буду её наблюдать, я…

— Сёма, — сказал Шаповалов.

Он сказал это негромко и Семён осёкся.

— Остынь и послушай. Я люблю Илью и Нику не меньше твоего. И именно поэтому скажу тебе то, что скажу. Ника — контактная первой очереди. Она трое суток дышала с заболевшими одним воздухом и пила с ними из одного чайника. Если зараза уже в ней, то сейчас, вот в эти самые часы, она может её выделять, и никакой градусник этого пока не покажет. Выведи я её за красную линию, и через инкубационный период мы будем собирать такое же совещание по чистым этажам, по роддому и детскому корпусу. Закон эпидемиологии един для всех, и для жены командира тоже, иначе это решето, а решетом заразу не удержишь.

— Тогда бокс внутри контура, — упрямо сказал Семён.

— А вот это уже разговор, — Шаповалов кивнул. — Как только внутри освободится и обработается отдельный бокс, переведём. Раньше физически не выйдет, внутри контура сейчас каждый метр занят под реанимацию. Потерпи до утра.

Он выпрямился, оглядел кабинет и добавил

— И последнее. Илье, ни слова. Пишите ему, что всё штатно, Ника здорова, лежит, скучает, ждёт. Всё это, заметьте, чистая правда на текущий час. А то, что сверх правды, ему знать рано, потому что сказать мы ему можем только одно, что нам страшно. Страх через полмира по телефону не лечится, он только сбивает руку. Наш командир сейчас стоит там один против неизвестно чего, и ему нужна твёрдая рука. Кто проговорится, тот у меня до Нового года будет дежурить в приёмнике. Вопросы?

Вопросов не было. Семён смотрел в пол и думал, что впервые в жизни приказ молчать совпадает с тем, что он и сам сделал бы, и от этого совпадения на душе ничуть не легче.

— Тогда по местам, — Шаповалов взял со стола лист. — График дежурств у шлюза расписываю сейчас. Первая смена, с шести утра, Величко и Ордынская.

Встречу Филипп устроил на следующий день, и слово «устроил» не передаёт и десятой доли проделанной им работы.

Старик где-то раздобыл распорядок восточного крыла, вычислил по нему, что каждый день после полуденного чая принцесс тётушка Сун относит бельё в прачечную через крытую галерею над внутренним садом, и выстроил наш маршрут так, что мы с ним оказались в этой галерее в нужную четверть часа, гуляя со скучающим видом гостей, которым показали уже весь дворец.

Даже наших молчаливых провожатых он ухитрился притормозить у входа в галерею какой-то долгой церемонной беседой о архитектуре, и к середине перехода мы подошли вдвоём.

Она шла нам навстречу с плетёной корзиной в руках, маленькая, сухая, в тёмном форменном платье, и я узнал её без всякого условного знака от Филиппа, по одной спине. Спина у неё была прямая, как у старых учительниц, той прямизной, какую даёт лишь достоинство, десятилетиями выносимое на собственном хребте.

Поравнявшись с нами, она остановилась и глубоко поклонилась глядя в пол.

— Тётушка Сун, — сказал Филипп по-китайски, мягко, и дальше я разбирал только интонации, пока он не начал переводить сам себя вполголоса. — Простите, что задерживаем вас. Этот господин, русский лекарь, приехавший к принцессам. Он просил возможности сказать вам несколько слов.

Она выпрямилась и посмотрела на меня.

Лицо у неё было из тех, по которым ничего не читается, пока человек сам не позволит, сухое, в мелких морщинах, со сжатыми губами. А вот руки читались сразу. Руки, державшие корзину, были рабочими, в старых мозолях, с крупными от многолетней воды суставами, и правый указательный палец браздила белая нитка давнего пореза. Эти руки сорок два года гладили, шили, купали, носили и держали, и я вдруг очень ясно представил, что первыми, кто взял новорождённых сросшихся девочек после врачей, могли быть именно они.