Он помолчал и добавил:

— И маску хотя бы надень. Может, хоть немного тебя спасёт.

Китай.

Знать мне было неоткуда, и я решил, что обойдусь без инструкций. Кровь либо помнит сама, либо всё это пустые легенды, и проверить существовал один способ.

Я вышел на середину холла, туда, где след, по словам Фырка, лежал гуще всего. Резать ладонь я не стал, да и ножа при мне не было, да и что-то подсказывало, что дело не в пролитых каплях. Дело в праве. Я закрыл глаза, нашёл внутри то самое место, которое отзывалось теплом на браслет Лукумонов, и позвал. Вслух, на весь пустой ночной холл.

— Я, Илья Разумовский, кровь Лукумонов, именем Пакта зову Хранителя этой земли. Выйди и выслушай. По праву крови и договора.

Слова я складывал на ходу, никто не учил меня формулам, и, наверное, формула вышла корявой. Но на середине фразы я почувствовал, как это работает.

Внутри, под грудиной, натянулась тонкая струна, от меня куда-то в стены и в фундамент, в глубину этого дома, и по струне ушёл зов, беззвучный для ушей и оглушительный для чего-то другого. Стены его не задержали.

Фырк сжался в комок.

— Ох, двуногий, — прошептал он. — Так никто не делает. Это же… это как в чужой стране постучать не в дверь, а сразу в сердце.

Струна во мне дозвенела и стихла. Холл стоял пустой. Потом воздух в дальнем конце коридора изменился.

Ничего не появилось и не прозвучало. Просто темнота в глубине перестала быть пустой, и я всей кровью, натянутой минуту назад в струну, почувствовал, оттуда, из этой темноты, на нас смотрят.

Он долго выходил из темноты и с каждым его шагом коридор становился меньше.

Огромный, вдвое больше Ррыка, чёрно-белый зверь двигался медленно, с той неторопливостью, с какой движутся, когда некуда и незачем спешить. Круглая тяжёлая голова, чёрные пятна вокруг глаз, отчего взгляд его казался обведённым трауром, широкие лапы, ступавшие по больничному полу без единого звука.

Панда. Хранитель Пекина был пандой, и в этом, наверное, было бы что-то умилительное, если бы не глаза. В его маленьких и тёмных глазах, стояла печаль такой выдержки, что рядом с ней любая человеческая тоска показалась бы насморком.

Он остановился в пяти шагах и осмотрел меня, застывшего Фырка на подоконнике, и заговорил.

По-русски. Я даже не удивился. Русский среди духов — общий язык, старая договорённость их племени, а языки земель, на которых они живут, духи выучивают за века так, как не выучит ни один смертный.

Голос у него оказался низкий и холодный.

— Ты призвал по праву, северянин. Кровь Пакта. Я вышел, ибо обязан. Помогать я не обязан. Говори и уходи.

Фырк сделался вдвое меньше себя. Я наклонил голову, приветствуя, и заговорил, никакой дипломатии в моих словах не было, на нее не осталось времени.

— Меня зовут Илья. Я хирург. Завтра во дворце будут оперировать сестёр, Мэй и Лань. Ты знаешь, о ком я.

Зверь не шевельнулся, но воздух вокруг него сгустился, я почувствовал это кожей.

— Я расскажу тебе, что у них внутри, — продолжал я. — У них одна печень на двоих. Вся её кровь, вся воротная река, до последнего притока, принадлежит Мэй. К доле Лань от этой реки много лет назад тянулся один тощий ручеёк, а теперь и он пересох, я видел это вчера на снимках. Мост между ними умирает, каменеет и тянет за собой живую ткань. Печень отказывает, и отказывает она обеим. План, по которому их будут завтра резать, делит реку пополам. Тому, кто делил, известно, что половины не выйдет. Лань по этому плану умрёт на столе. А если не резать вовсе, они умрут обе, в считанные недели. Я читал их тела руками, я знаю, что говорю, — я сделал шаг вперёд. — Я пришёл не жаловаться. Я знаю, как спасти обеих. Обеих, Хранитель. И мне нужен ты.

Что-то произошло.

Зверь стоял так же неподвижно, но печаль в его глазах пришла в движение, как муть со дна омута. Он некоторое время смотрел на меня и когда заговорил снова, голос его уже был другим.

— Много лет — сказал он. — Ни один человек не говорил о них так. Река, ручей, мост. Ты видел их изнутри, северянин. Так, как видел я.

— Так ты знал, — сказал я тихо.

— Я стоял в той операционной, — голос его сделался глухим, Фырк перестал дышать. — Восемнадцать лет назад, ночью, когда их раскрыли впервые. Я стою во всех операционных этого города, когда режут моих людей, таково моё место, — он говорил с небольшим акцентом. Хоть русский для него и был родным, столетия проведенные здесь, не могли не оставить своего следа. — Я видел то, что увидели хирурги. Я понял приговор раньше них, я читаю тела дольше, чем стоит этот дом. И я молчал, — он опустил тяжёлую голову. — Устав вяжет нас, северянин. Духам заказано вмешиваться в людские решения, Совет писал этот запрет кровью нашего племени, и я его не нарушил. Я смотрел, как они зашивают девочек, слышал, как отец воет над ними в соседнем зале, и молчал, потому что был обязан.

— А потом?

— А потом Император узнал, — Панда поднял глаза. — Не знаю, откуда, у тронов свои пути. Узнал, что Хранитель его столицы стоял рядом, знал приговор и не сказал ни слова. Он не понял про Устав. Люди не понимают про него. Для них молчание есть молчание. Он не простил. Много лет между этим домом и тем дворцом лежит разрыв, и все эти года его дочери, мои девочки, выросшие в моих больницах, у меня на глазах, угасали, а я не смел подойти к ним ближе, чем на длину коридора.

Он говорил, и я понимал, что слышу исповедь, которую это существо носило в себе восемнадцать лет. Человеку про Устав не расскажешь, а духи и так знают. Я оказался третьим. Кровь Лукумона, для Устава я не вполне человек, я свой.

— Ты первый, кому я это сказал, — Панда, будто прочитал мои мысли. — И ты принёс то слово, которого я ждал. Все эти годы люди вокруг них говорили «отчего». Отчего они умирают, отчего нельзя резать. Я знал, отчего они умирают. Ты первый, кто пришёл со словом «как».

— Тогда помоги мне с этим словом дойти до их отца, — сказал я. — И ещё одно, Хранитель. Профессора Чена, который поведёт операцию, кто-то держит за горло. Голос, перед которым национальная легенда стоит навытяжку. Мне не нужно имя, если ты не вправе его назвать. Мне нужно направление. Откуда дует этот ветер?

Панда молчал, взвешивая на своих весах, которых я не видел.

— Имени я не назову, — сказал он наконец. — Потому что их слишком много. Весь двор. Весь двор в сговоре.

Знакомый, эфесский холод прошёл у меня по хребту, но я загнал его в тот же дальний ящик, к вопросам после таймера. Направление было получено, это меняло многое. Потом. Всё потом.

— Чего ты хочешь от меня, Лукумон? — спросил Панда. — Ты позвал, я вышел, я выслушал и услышал. Говори, зачем звал.

Я знал, что попрошу, и знал, что просить буду не то, чего он ждёт.

— Мне не нужно, чтобы ты проводил меня, — сказал я. — Тайный гость в спальне Государя ночью, это покушение, меня зарубят раньше чем я успею что-то сказать. Мне нужно другое. Пройди сам. Ты можешь показаться человеку, я знаю, у вашего племени есть это право. Встань перед ним. Убеди его выслушать меня, один раз до конца. Пусть он сам меня позовёт. Иначе к нему не попасть, без него девочек не спасти. Я прошу у тебя не дверь, Хранитель. Я прошу слово.

И вот тут исполин, вышедший из темноты, существо, спокойно говорившее о веках, впервые дрогнул.

Он не пошевелился, но по чёрно-белой громаде прошла мелкая волна, как озноб.

— Ты не понимаешь, о чём просишь.

— Объясни.

— Пройти к нему… — Панда произносил слова медленно, с усилием. — Встать перед глазами, которые много лет говорят мне одно, ты знал и молчал. Я Хранитель этого города. Я видел пожары и мор, и мне не страшно ничто из того, что умеет делать твой род. А в ту комнату я шагнуть не могу. Право показаться смертному у нас никто не отнимал, но я не могу.

Фырк смотрел на огромного зверя, и в глазах у него не было ни капли обычного ехидства.

Уговаривать было бесполезно. Логика у Панды сходилась безупречно, вина не лечится аргументами, я знал это лучше многих. Я сделал единственное, что оставалось.