— Поэтическое отступление зафиксировано. Спорить не с чем. Эту карту я веду вместе с тобой, с «Пеликана».

Обратно шли тихие. Не уставшие даже, а опустевшие правильной пустотой, какая бывает после работы, сделанной в норматив. Флюс встретил бригаду завтраком, который по плотности был обедом, и никто не спросил, по какому нормативу, потому что было по нормативу аварийного завтрака, он существовал.

А потом пришёл расчёт, и я узнал цену этой ночи.

Шестьдесят чистыми за наряд. Аварийный тариф, надбавка за норматив, всё проведено, всё в ведомости, одной строкой без сносок. Я смотрел на цифру дольше, чем на саму аварию, честно, и не мог объяснить это жадностью, потому что жадностью это не было. Это было головокружение перевода: ночь работы, обычной моей работы, той самой, из-за которой я числился то фокусником, то нарушителем, перевелась в число, и число было больше моего месячного жалованья на каботаже.

— Проведено. — Индикатор Мири мигнул. — Обновляю график. Хочу обратить внимание: кривая пробила план снизу вверх на три недели раньше моей самой оптимистической модели. Мне пришлось перекрасить ось. Старая кончилась.

— Перекрасила?

— Перекрасила. И заодно передвинула точку «порог дома». Она теперь не в середине графика. Она ближе. Роджер, я строю графики пять лет. Первый раз двигаю хорошую точку влево. Оказывается, для этого нет стандартной процедуры, я двигала вручную.

Про жестянку мы в тот вечер вспомнили оба, и оба одинаково. Жестянка номер два лежала на дне рюкзака, пустая, и заводить её не имело смысла: деньги теперь жили в ведомости, под подписью, с историей начислений, и прятать их от мира было не нужно, потому что мир их сам записал и сам охранял. Я подержал жестянку в руках, послушал её пустоту, добротную, честную пустоту вещи, отслужившей эпоху, и убрал обратно. Выбрасывать не стал.

— Жестянка переведена в разряд памятников. В опись твоего имущества внесла со статусом «не расходовать». У тебя таких позиций уже три: изолента, жестянка, значок. Наблюдаю формирование фонда, который в музейном деле называется основным.

Между праздником и наказанием уместился будний сорт: восстановительный подряд, второй. Сейнер-заготовитель, у которого владелец наконец накопил на ремонт того, что сам же убивал десять лет. Донора на этот раз не было, была дефектовка по всему машинному и длинный, вдумчивый ремонт по описи: перебрать, заменить, отрегулировать, сдать. Две недели ровной работы, без таймера на переборке, без красных цифр, и я распробовал вкус этого сорта: восстановительный подряд оказался жанром, где успевают думать. На аварийном думает только Корд, остальные исполняют очередность. На восстановительном думать положено каждому, по своей позиции, и наряд там пишется не на минуты, а на решения.

На сейнере же тотализатор Жилы выдал лучший розыгрыш сезона. Ставили, как заведено, пакетом: возраст, поломка, виновный. Я сказал: двадцать два года, топливная аппаратура и подвеска вала, виноват владелец. Циркуль, ставивший после меня, впервые отклонился: согласился по возрасту и железу, но в графе виновных поставил «завод». Вскрытие показало: аппаратура, вал, возраст сошёлся, а вот по вине выяснилось невероятное: бракованная партия вкладышей, отозванная заводом двадцать лет назад, письмо об отзыве нашлось в судовых бумагах нераспечатанным. Виноваты оказались оба, владелец и завод, пополам. Банк разделили, Циркуль ходил именинником и дважды как бы невзначай напомнил, что наука опять взяла своё, а Жила потребовала внести в правила графу «виноваты все», и её внесли, под протокол, с формулировкой «на будущее, будущее у нас такое».

Отдельной строкой в пакете стояла ставка, которая, как я потом узнал, кочует по стае из розыгрыша в розыгрыш и ни разу не сыграла: что раньше, талоны на узле приписки или смена начальника сектора. На неё ставили все, мелко, как платят взнос, и Жила принимала её не улыбаясь, единственную из всех.

После аварийного и сейнера нас ждало наказание, и наказание называлось доукомплектацией.

Контора распределяла подряды по очереди и по справедливости, а справедливость состояла в том, что после жирного аварийного борт получал постное: доукомплектацию станционного склада, работу из разряда «привезти, пересчитать, установить по описи, сдать». Скучную. Как выразилась когда-то Мири, разбирая для меня этот рынок, доукомплектация здесь считалась «для провинившихся». Мы не провинились. Просто была наша очередь на постное.

Цех страдал от скуки изобретательно.

Циркуль на второй день доукомплектации явился на объект с прибором, хотя мерить там было нечего: новые позиции, заводская поверка, ставь по описи и распишись. Он всё равно промерил четыре привода из семи, «для входного контроля», нашёл у одного отклонение в пределах допуска и был счастлив весь вечер тем особенным сварливым счастьем, которым счастливы люди, поймавшие завод на неидеальности. Жила на установке кронштейнов, где хватило бы прихватки в две точки, варила швы консерваторские, полные, с проходом и подварком, блестящие, как украшение не по случаю. На мой вопрос, зачем, она ответила с достоинством:

— Я на этой скуке шов кладу, как в консерватории. Кто-то же должен страдать красиво.

Строп в перерывах читал такелажный каталог. Не листал, а читал, с выражением, и на второй день у него завелись слушатели.

— Скоба омегатипа, — объявил он за обедом, держа каталог на вытянутой руке, как держат письмо из дома. — Рабочая нагрузка четыре тонны. Разрывная двадцать. — Он поднял глаза и подождал, пока до стола дойдёт. — Пятикратный запас. Живут же люди.

— Ещё, — потребовала Жила, не отрываясь от миски.

Строп перевернул страницу, прочёл про себя, и лицо у него стало как у человека, которому в письме из дома сообщили неприличное.

— Это вслух не буду. Тут запас двойной. Дед за двойной запас из бригады выгонял, без выходного пособия.

Флюс засмеялся первым и пролил компот, который как раз разливал, Жила стукнула ложкой по столу и потребовала зачитать номер позиции, чтобы знать, кого бойкотировать, а Циркуль сделал вид, что ему не смешно, и выдали его плечи. Строп дождался тишины и закрыл каталог на закладке, как закрывают книгу на самом интересном месте: до завтра. По интонации это была поэзия, и я не готов спорить, что не она.

Тотализатор Жилы на скучном объекте выродился в форму, которую я считаю вершиной жанра: ставили на то, на сколько минут раньше срока сдадим. Проиграть было невозможно, выиграть скучно, и весь азарт состоял в спорах о методике замера. Циркуль потребовал секундомер и протокол. Ему выдали и то и другое. Он остался недоволен качеством секундомера и калибровал его полдня о бортовой хронометр, и все понимали, что это тоже способ страдать красиво, просто научный.

На пересчёте склада станции случилась и графа «чудо», живьём. Считали резервные приводы, по описи их значилось шесть, обнаружилось семь, причём седьмой новее шести и в заводской плёнке. Я ожидал расследования, актов, поиска виноватых в обратную сторону. Вместо этого приёмщик станции меланхолично сказал «пиши в чудо», и седьмой привод внесли в ту самую графу между «скрытыми дефектами» и «прочим», и все расписались, и документооборот переварил чудо, не поперхнувшись. Я начинал понимать, что графа эта держится в бланках не юмора ради: где железо десятилетиями кочует по описям, лишний привод так же неизбежен, как недостающий.

Флюс в эти дни готовил сложнее обычного, потому что, по его словам, «на скуке экипаж жуёт вдумчиво, халтуру заметят». Молчаливый обмен со стаей продолжался и на доукомплектации: с проходящего мимо «Поползня» нам перебросили контейнер с зеленью, обратно ушли три заточенных ножа и банка чего-то, о чём Флюс сказал «фирменное» и рецепт не выдал даже под пыткой любопытством.

А я на этой скуке додумал, зачем конторе постное после жирного: у неё всё оказалось как у людей, праздники, будни и отработка, и расписание чередовало их, чтобы бригада не зажирела и не сгорела.

— Дополню. — Экранчик под рукавом засветился. — Репутация растёт на всех трёх сортах по-разному. На аварийных её видно, на восстановительных её проверяют, на доукомплектации её невозможно изобразить. Кто хорош на скучном, тот хорош по-настоящему. За эту неделю, к слову, о тебе дважды спрашивали с других бортов стаи.