Ночью я проснулся от того, что не спал. Так бывает после длинных нарядов: тело спит, а слух ещё стоит вахту и будит хозяина проверить, всё ли ровно. Всё было ровно. Гул свой, гулы соседские, колонна дышала. Я лежал и слушал, как богатый человек пересчитывает не деньги, а тишину.

И тут Мири, негромко, обычным своим деловым тоном, каким сообщают о плановой поверке:

— Я начала реставрировать старые послания. Битые кадры двенадцатилетней давности. Архив должен быть полным.

— Какие послания? — Я даже глаз не открыл.

— Ранние. Домашний архив с терминала зоны, который твоя мать переслала тебе в первую академическую зиму. Самые первые записи, ещё со старого терминала. Носитель тогда был дрянной, кадры сыпались при перегоне. Я восстанавливаю по избыточности. Работа медленная.

Двенадцать лет назад. Мне на тех записях восемь или девять. Ей… я не стал считать, сколько ей. Она там моложе. У того же табло.

— Зачем сейчас?

— Время появилось. У тебя нет, у меня есть.

Логично. У неё в зоне высвободились связные мощности, она сама говорила про перестройку: накопление, библиотека, предразбор. Архив должен быть полным, это её вечная формула, она и медкарты мои так собирала, и справки, и паспорта методов. Порядок в документах. Кто-кто, а я порядок в документах уважал.

— Хорошая работа. Спасибо.

— Не за что. Спи, мастер.

И я уснул. Честно, сразу, без единой задней мысли. Спал хорошо. Утром я про этот разговор уже не помнил.

Это я сейчас так говорю: не помнил. Тогда это никак не называлось. Тогда это была просто ночь на переходе, ровный гул, деловая реплика диагноста о плановой работе с архивом.

Тетрадь я убрал в ящик по-походному, как велел Строп, защёлкнул крышку и пошёл на развод.

К А3 мы шли долго, самым длинным перегоном продления: недели глухого хода без станций и без свежей почты, ровный гул колонны и лист жалоб, который я знал наизусть. Заявка на А3 звучала так: «Комплексное восстановление. Приезжайте и посмотрите сами, у нас тут всё».

Я много раз слышал, как эту формулировку цитировали в колонне, всегда с интонацией анекдота. Промысловый узел глухого края, полсотни человек, добыча и переработка, оборудование трёх владельцев и ни одного механика на постоянном штате. «У нас тут всё» переводилось с заявочного языка как «мы сами не знаем, с чего начать, начните вы».

Мы пришли, посмотрели сами. И выяснилось, что заявка не преувеличивала. Она преуменьшала.

«Всё» у них действительно было: разболтанные лебёдки, честно доживающая переработка, энергетика в состоянии «работает, пока не смотришь». Это мы разобрали бы штатно, за неделю, по листу приоритетов. Но под «всем» лежало главное, о чём в заявке стояла одна скромная строка в середине списка, потому что писавший не понимал, что это не строка. Это приговор.

Водовоз узла. Единственный. С разорванным грузовым контуром.

Тут надо объяснить, что такое водовоз для промыслового узла глухого края. Это не судно обеспечения. Это артерия. Узел не добывает воду, узел её привозит: раз в восемь суток водовоз уходил к ледяному полю, набирал полные цистерны и возвращался. Всё остальное, добыча, переработка, пятьдесят человек и их суп, висело на этом расписании, как бельё на одной верёвке. Регенерация замыкала, что могла, но регенерация на узле была того же года рождения, что и всё остальное, и замыкала процентов шестьдесят.

Грузовой контур водовоза порвало на последнем рейсе, на сливе. Не трубу, это бы ладно. Порвало коллекторный узел, сердце контура, чугунную деталь размером с Флюса, литьё полувековой давности, серия снята, замены нет, ближайший аналог за месяц пути и за деньги, от которых узел лёг бы целиком.

Когда мы швартовались, вода на узле уже шла по талонам. Четвёртые сутки.

Талоны на узле выглядели так: жестяные жетоны с выбитыми литрами, ведро на человека в сутки, на пищеблок отдельная норма, на техпроцессы отдельная. У раздаточной колонки висел список очерёдности, написанный от руки, и в списке первым пунктом стояла оранжерея. Не люди. Оранжерея. Я спросил у местного, почему так. Он посмотрел на меня, как на человека, который спросил, почему дышат, и объяснил: люди потерпят, они умеют, а рассада не умеет, у неё нет характера.

Ещё на узле были дети. Четверо, от пяти до одиннадцати, промысел жил семьями. Дети ходили смотреть на нашу швартовку всей делегацией, соблюдая дистанцию, как у них тут, видимо, было принято с техникой, и старший, одиннадцатилетний, с планшетом под мышкой, спросил у меня через поручень строгим голосом уполномоченного: вы насовсем почините или как в тот раз? Я не знал, что было в тот раз, но ответил как положено: насовсем, с гарантией по акту. Он кивнул и передал делегации: с гарантией, по акту. Делегация выдохнула. Младшая в делегации была крумийкой и единственная стояла, сложив за спиной все четыре руки, чтобы не выделяться. Слово «акт» на них подействовало, как на меня когда-то: детям глухого края документы внушали доверие, потому что взрослые при них с документами не шутили. Оказалось, у детей на узле была своя норма талонов, детская, побольше взрослой, и они четвёртые сутки честно сдавали разницу обратно, в общий бак, по собственному постановлению. Взрослые про это знали и делали вид, что не знают, потому что запретить не поднималась рука, а разрешить вслух было нельзя: норма есть норма.

Я видел много аварий. Я первый раз видел аварию, у которой в приёмной комиссии стояла очередь из пятидесяти человек, и все молчали.

Корд нашёл глазами начальника узла:

— Сколько у нас?

— Резерв на одиннадцать суток по норме талонов. Дальше сокращённая норма, ещё суток семь. Дальше эвакуация. — Он говорил Корду, но смотрел на колонку с талонами. — В сектор мы написали на второй день. Ответ пришёл вчера, раньше вас: норма талонов продлена на квартал, подпись, печать. Воды в ответе не было. Мы его повесили у колонки, чтобы все прочитали, что о нас помнят.

— Понял. Уйди с борта и уведи своих. Будем шуметь.

С водовозами у меня за контракт сложились отношения. Один я дефектовал целую петлю и выучил его насосную группу, как соседей по бараку. Так что когда мы вскрыли грузовой отсек и я услышал, как гудят пустые цистерны, гулко, просторно, как школа на каникулах, я уже знал, что буду делать ближайшие двое суток. Я ещё не знал что именно. Но знал, что не спать.

Двое суток без сна. Четыре вахты подряд, если считать по-судовому, а по-человечески это считается иначе: первая смена работа, вторая работа, третья упрямство, четвёртая что-то, чему я не знаю названия, но оно чище всех трёх предыдущих. Усталость к третьей смене выгорает, как примесь, и остаётся голый процесс: руки, металл, задача.

Бригада была на пределе и в ударе, и одно другому не мешало.

Разорванный коллектор мы вытащили на палубу к концу первой смены. Он лежал там, чугунный, лопнувший по старой раковине литья, и выглядел ровно тем, чем был: концом расписания. Сварке чугун такого возраста не поддавался, Жила осмотрела разлом и вынесла вердикт коротко: «Варить можно. Держать не будет. Я вру металлу только по праздникам».

Учебник на этом месте говорил: замена детали. Деталь отсутствовала в природе. Учебник пожимал плечами и предлагал месяц пути.

А я стоял над коллектором и слушал себя. И слышал свалку.

Потому что задача была свалочная, родная до костей: есть система, у системы умерло сердце, нового сердца нет и не будет. На свалке такое решали каждый день, и решение всегда было одно и то же, только исполнение разное: если нельзя заменить деталь, замени функцию. Не спрашивай, чем был этот кусок железа. Спрашивай, что он делал.

Коллектор собирал четыре сливные магистрали в одну и держал пиковое давление слива. Всё. Пятьдесят лет он делал только это.

К концу второй смены у меня был проект. Некрасивый с точки зрения каталога и очень красивый с точки зрения физики: разнести функции. Собирающий узел сварить новый, из листа, Жиле такой шов держать «хоть до пенсии, лист это не чугун, лист человек честный». А пиковое давление, которое чугун держал толщиной, снять вообще, переложив его на насосную группу: перепрограммировать циклограмму слива, растянуть пик в полку. Слив станет дольше на сорок минут. Расписание переживёт сорок минут. Оно не переживало отсутствие водовоза.