Она протянула мне бланк через стол, я принял, и на этом деловая часть кончилась. Сарма не убрала руку со стола. Посмотрела на меня так, как смотрела в первый день, над моим листом, когда решала, годен я или списан, только теперь в этом взгляде решение было давно принято и речь шла о чём-то другом.

— Таких, как ты, у меня было двое. Один теперь я. Второй сгорел. Выбирай следующий борт головой, а не глухотой.

Больше она не объяснила ничего. Кто эти двое, где сгорел второй, что она увидела во мне такого, что поставила в этот короткий ряд: всё это осталось при ней, в той таблице, которую она когда-то считала для себя дважды и которую носят закрытой. Я не спросил. Есть люди, у которых не переспрашивают, и Сарма стояла в этом списке первой строкой.

— Спасибо, капитан.

Она кивнула, как принимают акт, и занялась бумагами. Я вышел из конторы с характеристикой в руках, с остатком в шесть сорок на счету, с чужим щупом в ящике и с её фразой, которая легла куда-то рядом с яростью без адреса. Про глухоту она сказала точно: диагност диагноста слышит издалека. Я принял это к сведению. С исполнением у меня в тот день было хуже, чем с приёмом.

Зал узла жил своей жизнью. У дальней стены стояли стенды вербовочных контор, длинным рядом, от входа вглубь: ближние яркие, с экранами и голосами, зазывали на линейные маршруты и станционные должности, дальше стенды делались тише и серее, и самый дальний был просто серый, без экрана, с одной строкой названия и листом тарифов, приколотым по-цеховому, на четыре кнопки.

С моей характеристикой можно было подходить к любому. Ближние взяли бы меня с полуслова, не читая дальше первой графы.

Я пересёк зал и пошёл к дальнему.

Шёл я, как рассказывали потом видевшие, спокойно. Походкой человека, который выбрал заранее.

Зал вербовщиков я проходил насквозь, и зал провожал меня по нарастающей тишине.

У ближних стендов было громко. Линейная компания крутила на экране борт в разрезе, с каютами, похожими на гостиницу, и голос за кадром обещал карьерный маршрут, социальный пакет и вид на туманность из кают-компании. Через проход «Орион» не зазывал вовсе: стойка, стопка анкет, двое в одинаковых куртках, и очередь к ним всё равно стояла длиннее всех в зале. Вербовщица станционной службы окликнула меня по форме обращения «специалист», что означало, что она успела прочитать мою выправку раньше анкеты, и предложила присесть. Я не присел. Стенд орбитальных верфей предлагал оседлость, жильё и школу для детей сотрудников, и возле него стояла очередь из людей, у которых были дети и были причины хотеть школу. Я прошёл мимо очереди, как проходят мимо чужого расписания: с уважением и не сбавляя шага.

Чем дальше от входа, тем стенды делались тише, экраны меньше, обещания короче. Ближе к концу ряда обещаний не осталось совсем, остались условия. Это я и искал. Обещание есть вексель без обеспечения, а условие есть условие, его можно прочитать, обмерить и подписать.

Перед дальним стендом стоял ещё один, который я чуть не прошёл, потому что за ним не было человека. Вернее, человека не было: за стойкой, не доставая до неё грудью, сидел крум. Старый, судя по тому, как выцвела кожа на верхних руках, в куртке, у которой было четыре рукава, и все четыре застёгнуты. На стойке лежал один лист. На листе было написано: «Фактория. Условия в беседе».

Я остановился. Не потому, что собирался на факторию: потому что знал, как с ними говорят, и мне, после месяца, в котором я не говорил ни с кем по-настоящему, захотелось проверить, помню ли.

Крум поднял верхние руки. Торгуют у них нижние, говорят верхние, и верхними он показал мне: заходи. Я подошёл. Он назвал условия. Не вслух: цифрами, молча, на листе, ходами, как они торгуют на узлах, и я читал ходы, как читал бы цены на целинском рынке: всё правда и всё неправда, цену держат, комплект нет. Условия были хорошие. Неправдоподобно хорошие для человека без характеристики, у которого в основной графе стоит всё и ни одного «отдельно».

Он закончил и поднял все четыре руки, ладонями ко мне. Сделка.

Я показал одну.

Так не делают. Так делают только те, кто знает, что у крумов цена в сделке уже стоит до того, как её назвали, и что торг это не про цену, а про то, кто первый признает, что она уже есть. Я узнал это на А1, у мастерской с двенадцатью руками, и заплатил за знание застёжкой. Одна ладонь значила: цена есть, я её знаю, и она не моя.

Крум замер. Всеми четырьмя руками, сразу, и это у них, я знал, не обида. Это печальная правда: так они стоят, когда сделка не состоялась и не состоится.

— Нет, — сказал он вслух, на общем, вежливо и никак. — Вычитается из всех будущих лет, вы это знаете, и я это запишу, как записываю всё.

— Знаю. Запишите, мне не жалко.

Он посмотрел на меня долго, как на человека, который знает слишком много для своей куртки, и опустил руки, и взял лист, и что-то на нём написал. Цифрами. Я не стал читать. Это была его бухгалтерия, не моя.

Я пошёл дальше. Проверка прошла: я помнил. Руками, которых у меня две, я умел сказать «нет» так, чтобы меня поняли те, у кого их четыре. Это было единственное, чему я научился за месяц, не считая того, чему научиться нельзя.

Дальний стенд вблизи оказался ещё скромнее, чем издали. Серый щит, название конторы в одну строку, без эмблемы, и лист тарифов, приколотый на четыре кнопки, ровно, по-цеховому. Я прочитал лист сверху вниз один раз и снизу вверх второй, для проверки. На листе не стояло ни гильдейской печати, ни имперского регистрационного номера, ни даже номера лицензии на вербовку. Тарифы были лучшие в зале. Не на проценты лучшие, а на разы: окраинные ветки, дальний завоз, ремонтно-эксплуатационное сопровождение, надбавки за всё, за что в приличных местах надбавок не бывает, потому что приличные места туда не летают. Последняя строка была дописана от руки, поверх печатного: узлы Конкордатского пояса, коэффициент по факту. Я прочитал её, как читают цену, и не спросил, почему по факту. Мне в тот месяц подходило всё, что по факту.

Условия были идеальные: платят много, не спрашивают ничего. Год назад я бы спросил, почему. Теперь не спросил я.

Вербовщик за стойкой был полной противоположностью тому ремонтному, из прошлой жизни, который смотрел на мой стаж как на опечатку. Этот был гладкий, быстрый, с хорошо поставленным лицом и взглядом, который проходил сквозь собеседника, не задерживаясь: человек, который не отличит механика от анкеты. Мне подходило. Анкета у меня была безупречная.

— Диагност широкого профиля, судовой стаж, аварийный допуск, — прочитал он с моего листа со скоростью, с какой читают вслух то, что не собираются запоминать. — Характеристика… — тут он всё-таки притормозил, на полсекунды, ровно на пустой графе «отдельно». — Характеристика соответствует. Направление окраинное, вахтовый контракт, тариф по листу, подъёмные при явке. Вопросы?

— Нет.

— Взаимно. — Это была лучшая шутка нашего с ним знакомства, тем более что он не шутил.

Контракт он выложил на стойку уже заполненным, только без подписи. Бланк был глаже конторского, бумага лучше гильдейской, формулировки обтекаемее, чем я привык: не «работы в условиях повышенной опасности», а «работы в условиях расширенного допуска». Я отметил про себя, что у честных контор бумага обычно хуже, и отметку эту отложил, как откладывал в тот месяц всё: без исполнения. Читал я тем не менее до подписи, всё, каждую графу. Одному парню в необмятой робе это недавно посоветовал инспектор, а я умею пользоваться чужими советами, особенно теми, что даны не мне.

Ни имени борта, ни имени капитана в контракте не стояло: направление, узел явки, дата. Кто повезёт и куда именно, решала контора по факту. Меня это устраивало совершенно. Мне не нужно было знать, куда я еду. Мне нужно было знать, что я еду и что там будет работа.

Отходя от стойки, я увидел то, что должен был увидеть раньше, потому что это было единственное пустое место в зале: стол у стены, без стенда, без листа, без очереди, и за ним человек, который ничего не вербовал. Серое без нашивок. Чехол на плече, застёгнутый. Он смотрел не на стенды. Он смотрел на тех, кто отходил от стойки с подписанным листом, и ставил отметку, и я был для него третьим за утро. Он меня не узнал. Третий раз.