— Наука благодарит страх за сотрудничество. — Он убрал мел в чехол. — Два дня наука вела в счёте и уже примеряла речь. Но выигрывать у глухого наука не согласна. Неспортивно.

К вечеру он доску снова развернул мелом к стене. На пенсию. До следующего случая.

А Жила забрала свою ставку обратно и была этим почти оскорблена.

— Поставила на тебя против тебя, а ты взял и починился. Никакого уважения к вкладчикам. Ладно. Считаю, что напортачил ты честно, в зачёт идёт. Больше с тебя ошибок пока не требую. До зимы.

Отдельного упоминания заслуживает Строп, который за все эти дни не сказал мне про слух ни слова, потому что слух не груз и не узел, а вне этих категорий Строп советов не даёт. Но в день, когда счёт на доске сравнялся, он подозвал меня к перекачивающей магистрали, где перевешивал временные опоры, и выдал формулу смены, глядя, по обыкновению, на такелаж, а не на собеседника: груз, который несёшь и считаешь, тяжелеет. Груз, который несёшь и не считаешь, весит по паспорту. Я спросил, относится ли это к тросам. Строп подумал и ответил: к тросам тоже.

Флюс отметился по-своему. В самый глухой мой день он положил мне добавку без запроса, как в день зачисления, и на мой вопросительный взгляд пояснил: норматив у меня на вес человека, а ты два дня ходишь тяжёлый. Съешь, легче не станет, но будет по норме. Это было лучшее, что мне сказали за те два дня, включая всё, что я сказал себе сам.

Петля катилась дальше, и на третий день после этого случилась почта. Почту на «Дятле» раздаёт Флюс, вместе с обедом. Мне он положил на поднос конверт из плотной серой бумаги, казённый, с обратным адресом станции, которую я знал наизусть, хотя никогда там не был.

Марк.

Внутри был календарь. Настоящий, печатный, на весь контрактный год, из тех, что вешают в расчётных отделах: сетка недель, узловые даты тарифных периодов, поля для пометок. Поверх сетки рукой Марка, его почерком, в котором каждая буква стоит по стойке смирно, была нанесена кривая. Моя кривая. Он взял мои же цифры из моих писем, ничего не спрашивая, построил расчётную траекторию до конца контракта и отметил на ней контрольные точки, как отмечают на графике движения поездов.

Приписка внизу занимала одну строку: «Твоя траектория ушла с графика вверх. Проверь масштаб оси».

Я засмеялся в голос, один, в каюте, и смеялся дольше, чем шутка того заслуживала, потому что это была не шутка. Это был Марк. Другие люди пишут «рад за тебя, береги себя». Марк строит тебе график и предлагает проверить масштаб оси. По содержанию это одно и то же, но у Марка точность выше.

Ниже приписки, совсем в хвосте, стояла ещё строка, служебная по тону: «Кубриковый тотализатор открыт заново, по единственному вопросу: возвращение Форка. Ставки выросли. Твоя позиция числится открытой». Я хмыкнул и трогать эту строку не стал. Пусть едет.

Календарь я приколол над верстаком, на переборку. Он стал единственным украшением каюты, если не считать лампы на кронштейне, которую украшением считает только Мири. Плакат я так и не развернул: над верстаком ему было не место, а на койке тесно, и тубус стоял в рундуке рядом с отцовским ящиком. Теперь, поднимая глаза от тисков, я видел сетку недель и кривую, уходящую вверх, и пометку про масштаб оси. Помогало. От чего именно помогало, я не выяснял: работает, не трогай.

Мири календарь изучила со своего входа за секунду и вынесла заключение:

— Методика расчёта грубее моей на порядок. Результат совпадает с моим на девяносто шесть процентов. Это либо большой талант, либо мне пора пересмотреть, сколько стоит моя точность. Передай ему, что ось я перепроверила. Масштаб верен. Так и было задумано.

Про обведённую дату я, конечно, тоже думал. Обследование Таны стояло как раз на этих неделях, первая обведённая дата года, месяц, который кончался. Новостей не было и быть ещё не могло: до зоны четыре и обратно лаг съедает девять суток в один конец, и я запретил себе арифметику ожидания. Не совсем запретил. Перевёл в разряд фоновых процессов, как выражается Мири. Мири, со своей стороны, напоминание держала по-прежнему себе, не мне, и я делал вид, что не знаю, а она делала вид, что верит.

В конце второй недели водовоз сдали. Насосная группа ушла с борта ворчуном, вернулась работником: одиннадцать позиций восстановлено, три заменено со склада, фланец четвёртой позиции, мой крестник, затянут и внесён в журнал с графой прогноза. На запуске я стоял рядом с Циркулем, мы слушали парой, он прибором, я так, и старик после третьей минуты сказал: годен. И расписался.

Расчёт за петлю лёг, как по контракту. Я отметил про себя, что кривая Марка держит масштаб, и убрал лист.

Вечером я сел к тетради. Кормить.

И тут вышла история, которой я от тетради не ожидал. Я открыл её на чистой странице, занёс карандаш и обнаружил, что дефекта у меня нет. За две недели восстановительного я не нашёл ничего, что тянуло бы на запись: всё найденное было либо типовым, либо уже записанным в прежние годы под другими номерами. А записать было нужно. Не для счёта. Просто было нужно, я это чувствовал так же ясно, как дыхание фланца, когда слушаю для машины, а не для себя.

Я посидел, послушал борт сквозь переборку и записал не дефект. Я записал правило.

«Тариф на руки. Ухо своё. Слушать для машины: ей всё равно, сколько стоит час. Проверено на себе, две смены брака, происхождение правила: Корд, начало правила: Ярне, конец правила: доживу».

Перечитал. Понял, что тетрадь начала есть не только железо, и что это, наверное, правильно: железо я уже кое-как знаю, а всё остальное только начинается. Потом посчитал по привычке номер записи и хмыкнул. Круглый. Юбилей пришёл сам, без приглашения, и встал не на трещину, не на призвук, а на правило про собственную голову. Юбилеи по расписанию ничем хорошим не кончались, я специально не подгадывал. Значит, так тому и быть: юбилейное кормление, и на круглом номере тетрадь ест не железо. Пусть привыкает к разнообразию.

Мири проводила запись в свой журнал, в раздел методик, и добавила от себя строку, которую показала мне, что делает редко: «Поправка к паспорту метода: метод чувствителен к направлению внимания оператора. В прейскурант поправка не вносится. Прейскурант не поймёт».

Ночь была ровная, каких на «Дятле» большинство. Борт гудел на полтона ниже «Пеликана», хроника жалоб шла своим чередом: подшипник на корме, клапан второго контура, свист вентиляции четвёртой палубы, всё старые знакомые, все на месте. Я засыпал под них, как под перекличку, и последняя мысль была мирная: пять петель сдано, до конца контракта три петли, кривая идёт вверх честно.

Разбудила меня не сирена.

Сирены не было, и это я понял раньше, чем понял, что не сплю. Был динамик внутренней связи, ожившей на частоте конторы, и голос диспетчера, того самого, немолодого, с наушником на одном ухе. Голос был будничный. Слишком будничный. Так ровно говорят люди, которые сами выравнивают голос вручную.

— Стае отбой, — сказал диспетчер. — «Дятлу» наряд. Борт без хода, экипаж не отвечает. Восемь суток не отвечает.

Щелчок. Конец связи.

Я вышел в коридор одеваясь, потому что «наряд» ночью это подъём, тут думать нечего. Бригада уже была в коридоре. И вот тут я споткнулся о тишину.

Тишина была особого сорта, я такой ещё не слышал. Не тишина аврала, когда молчат, чтобы не мешать очерёдности. Не тишина усталости. Строп стоял и смотрел на свои руки. Жила застёгивала куртку медленно, на все кнопки, как Циркуль застёгивает чехол в обиде, только это была не обида. Циркуль уже был одет и глядел в пол. Флюс, поднявшийся без всякой команды, молча ставил котёл, и по тому, какую закладку он отмерял, было видно: по статье «люди», с запасом, но запас этот он отмерял так, будто заранее просил у кого-то прощения.

Все они уже что-то поняли. Все до одного.

Один я ещё нет.

До объекта шли четыре с половиной часа, и это были самые тихие четыре с половиной часа за всю мою жизнь на «Дятле».