В коридоре уже стучали подошвы. Я вылетел из каюты одетый, потому что одеваться начал на втором такте, и столкнулся с Кордом. Корд шёл быстро, с планшетом, и лицо у него было такое, каким его не видел ещё ни один наряд: собранное до звона.

— Поздравляю, зачисленный. — На ходу, не сбавляя шага. — Праздник со страшным лицом. Форма одежды рабочая.

До станции «Дятел» шёл четыре часа, и это были самые организованные четыре часа паники, какие я видел в жизни.

С момента сирены всё шло по расписанию, которое я до этой ночи знал только на бумаге. У зачисленного на «Дятле» есть аварийная карточка: где стоять, что взять, кому подчиняться до первого наряда. Мою мне выдали вместе с контрактом, и я, по старой привычке готовиться к худшему, выучил её наизусть в первый же вечер. Пригодилось: пока соседи по коридору досыпали на ходу последние минуты, я уже стоял у склада в очереди на выдачу, и Корд, проходя, отметил меня в планшете без комментариев, но с той микроскопической паузой, которой у него обозначалось «учтено».

То есть паники не было. В том и дело. Я искал её по всему борту, потому что знал, как выглядит аварийная ночь: крик, беготня, старший орёт на среднего, средний на младшего, младший на железо. Вместо этого по бортовой трансляции ровным голосом Корда шёл развод: составы пар, порядок шлюзования, кому что взять со склада. Склад работал в четыре утра, как в полдень, и кладовщик выдавал позиции по списку, зачитывая номера вслух, будто службу служил. Жила получала электроды, зевая. Строп подбирал такелаж на глаз и на вес, и глаз у него в четыре утра не отличался от дневного.

Расписываясь за инструмент, я услышал Мири:

— Сводка по объекту. Станция снабжения, причальный узел пробит грузовиком: у грузовика отказала машина на подходе, полез стыковаться на резерве, промазал. Узел держит, но на честном слове, а честное слово там одно и уже охрипло. Экипаж станции цел, стыковка закрыта, у станции очередь снабжения на рейде, четыре борта, и в голове очереди крумийский караван, который считает простой поимённо и вслух. Каждый час простоя стоит им столько, что нашу контору они, полагаю, встретят оркестром.

— Люди на узле есть?

— Нет. Зона выгорожена. Работа по железу, не по людям.

Я выдохнул. Она услышала, как я выдохнул, и не прокомментировала, и это было отдельной формой такта.

У причала станции нас ждали. Не оркестром, но начальник причала висел на связи с таким облегчением в голосе, что оркестр в нём угадывался. Узел я увидел в иллюминатор на подходе: рваная пробоина в фермовой части, металл по кромке цвёл, отогнутый наружу лепестками, как цветёт жесть на старых банках, и по этим лепесткам любой из нашего цеха читал историю удара без доклада: бил не острый нос, била скула, вскользь, с доворотом.

А дальше меня накрыло то, ради чего я, наверное, родился, только мне долго не сообщали.

Аварийный норматив оказался режимом, в котором вся моя жизнь до этого дня встала на место. На переборке перехода повесили таймер, красные цифры, обратный счёт до контрольного срока. Корд разбил работу на наряды по минутам, и наряды пошли конвейером: резка рваного, правка силового набора, подгонка вставки, шов, контроль. Бригада в аварийном режиме стала другим организмом: фразы у всех сделались короче, руки длиннее, и никто ни разу никого не поторопил, потому что торопить работающего в нормативе так же осмысленно, как торопить насос.

Свалочный темп, за который меня штрафовали на каботаже и терпели у Варги, здесь был не самодеятельностью. Он был графой. «Работы за скорость, аварийный тариф» стояло в шапке наряда, и всё, что я умел делать быстро и без роскоши, вдруг совпало с документом. Я резал рваное, не дожидаясь, пока размечут: разметка жила у меня в глазу. Я подавал Жиле кромку под шов раньше, чем она договаривала диаметр. Я успевал на подхвате у всех, потому что целинская школа вбила в меня главный аварийный закон: в аварии главное не геройство, а очередность. Кто понял очередность, тот успевает всюду. Кто геройствует, тот стоит у всех на дороге с красивым лицом.

Рваное резали снаружи, в скафандрах: узел был пробит насквозь, и за кромкой стояла пустота. Переход задраили, таймер висел на его внутренней переборке, и видели его только те, кто вернулся на смену воздуха. Пары ходили через шлюз по расписанию, три часа снаружи, час в переходе, где разрешалось снять шлем и выпить воды, а наружу остаток срока мне читала Мири, в наушник шлема, с интонацией человека, который диктует чужой пульс. Вставку подгоняли там же, вслепую на ощупь через перчатку, и снаружи я впервые оценил, что аварийный закон про очередность писан для людей с одним каналом связи на пару.

Первый раз в жизни моя манера работать совпала с регламентом. Я даже проверил, тот ли это я. Оказался тот.

Один раз меня всё-таки занесло: на правке набора я полез перехватывать балку, которая шла тяжело, и Корд, не отрываясь в переходе от планшета, сказал по каналу ровно одну фразу:

— Не геройствуй. Балка в наряде у Стропа.

Я вернулся в очередность. Балка дошла своим ходом, как ей и полагалось, усилиями тех, кому это было написано в наряде. Фразу я запомнил.

Вблизи пробоина оказалась учебником по чужой ошибке. Я работал на резке рваного в первой паре и успел прочитать всё: краску грузовика на кромке, две полосы, значит, скула прошлась дважды; смятый в гармошку резервный кранец, который своё отработал и спас узел от худшего; заклёпочный ряд старой постройки, который лопнул не по удару, а по возрасту, удар только предъявил счёт. Я сказал об этом ряде Корду между нарядами, одной фразой: соседний ряд того же года, левее вставки, менять бы тоже, пока раскрыто. Корд посмотрел на ряд, потом в норматив, взвесил минуты и выписал дополнительный наряд с пометкой «по фактическому состоянию». Станция потом, говорят, пыталась оспорить строку, пока их же инженер не глянул на выпоротые заклёпки и не закрыл вопрос словами «дешевле, чем через год с человеческими жертвами».

Мири вернулась к этому ряду:

— Диагноз по заклёпочному ряду ушёл в отчёт конторы за твоей подписью. Моя телеметрия там тоже есть, но подписи у телеметрии не бывает. Не ёрзай, я в порядке. Слава неделима, как наряд. Расписываемся по очереди: сегодня ты.

— Завтра ты.

— Завтра посмотрим, чья очередь по фактическому состоянию.

Вставку ставили на шестом часу. Строп вывесил её на таких хитрых оттяжках, что она встала в пробоину с первого раза, с зазором под шов, ровным по всему периметру, и Жила прошла этот периметр за два часа, снизу вверх, разговаривая со швом всё ласковее по мере подъёма. Контроль я делал вместе с Циркулем: он прибором, я ухом, парой, как было заведено с калибровки. Сошлись по всем точкам. Спорных не было даже для порядка.

К этому часу я узнал, чем пахнет аварийный норматив: горячей окалиной, потом под респиратором и кофе Флюса, который он разносил по позициям в жестяных кружках, не спрашивая, кто хочет. Кружку брали не глядя, отпивали не глядя, ставили на ближайшую ферму, и Флюс собирал их обратным ходом, как собирают инструмент. Руки у меня к шестому часу помнили резак лучше, чем меня.

Таймер на переборке остановили за сорок минут до контрольного срока. Красные цифры замерли, и начальник причала объявил по связи благодарность с такой формулировкой, что Жила прослезилась бы, если бы умела: «стыковку открываю, очередь пошла, счёт выставляйте, подпишу не глядя».

Пока собирали инструмент, я в последний раз прошёл вдоль вставки. Шов Жилы лежал по периметру ровной чешуёй, вставка стояла заподлицо, будто узел таким и родился, и только цвет металла выдавал место: заплата была на полтона светлее, как выдаёт возраст кожа под часами. Через год закрасят, и различить сможет только тот, кто чинил. Я стоял и думал, что по сектору летает уже порядочно железа, которое различить могу только я: перегородка на «Пеликане», клеммная коробка за шпангоутом, теперь вот эта вставка. Карта, которой нет ни у одной таможни. Личная география, вписанная в чужие борта.