— Лежат три дня, и никто их не читает, — сказал начальник узла. — Я тут одиннадцать лет, при мне читали четыре раза. Держат их, чтобы могли прочитать, если вдруг захотят.

— А хотят?

— Раз в квартал. — Он поправил контейнер, который стоял не по кромке. — Приезжает человек, берёт три наугад, читает, ставит штамп и уезжает обедать. Остальные лежат свои три дня, потому что три дня, и идут дальше. Я спрашивал, почему три. Мне сказали, что так заведено. Я больше не спрашиваю.

— А если срочное?

— Срочное идёт по служебному каналу. На служебном свои три дня, только полка другая и штамп покрасивее.

Он сказал это без злости, как говорят о расписании катера. Я стоял у стеллажа и смотрел на контейнеры с датами и думал о том, что каждое послание, которое я получал на краю, лежало на такой полке три дня, и каждое, которое отправлял, тоже, и что «Жди к двадцать шестому» ушло с такой же полки на трое суток позже, чем я его записал, и пришло туда на трое суток позже, чем я думал. Арифметика была простая, и я её сделал, и она сходилась с запасом. Но стоял я у стеллажа дольше, чем требовала арифметика.

— Долго смотришь, — сказал начальник узла. — Все долго смотрят, я сам первый год смотрел. Пошли, у вас отход, а у него ещё три дня.

Утром Корд собрал бригаду на короткий развод и подвёл итог продления досрочно, что делает редко:

— А3 закрыт с опережением пять суток. А4 по графику ждёт нас через переход. К точке погрузки идём раньше графика.

Я улыбнулся. Не сдержанно, не по-взрослому, а как есть.

Шесть суток до точки погрузки. Там почта, пачкой, вся сразу: её послания, ответ на дату, комбайновые саги, всё, что копилось за зоной. Потом А4, потом расчёт, потом три прыжка. «Жди к двадцать шестому» сходилось с запасом в обе стороны, и запас ещё вырос: пять суток опережения легли сверху, как премия.

Я посчитал это в уме, быстро, привычно, на счастливую руку. Сходилось.

Корд, распуская развод, задержался возле меня на полшага, потому что моя бухгалтерия ожидания в колонне давно была секретом примерно для никого.

— Через шесть суток будешь разгребать почту.

Шесть суток перехода к точке погрузки были самыми тихими сутками контракта, а может, и всей моей жизни, если считать по-честному, по внутреннему шуму, а не по внешнему.

Наряды закрыты. Все четыре, если считать с А4, который ещё не начат, но уже стоит в графике, как поезд в расписании: приедем и сделаем. Колонна шла ровно, борт гудел ровно, гул был ровный, как обещание, и я ловил себя на том, что слушаю его не по обязанности, а как музыку, которую сам выбрал.

Бригада отсыпалась. Отсыпание после А3 было оформлено Кордом как отдельный вид работ, с графиком и нормой, и норма выполнялась с перевыполнением. Флюс перевёл кухню на режим «мирное время»: горячее по часам, добавка без статьи, компот, существование которого в его хозяйстве до сих пор скрывалось, видимо, как стратегический резерв.

Моя вахта диагноста на переходе превратилась из службы в удовольствие, и я не сразу заметил подмену. Колонна была здорова. Я обходил её ушами дважды в сутки, утром и ночью, все шесть гулов по очереди, и находил только мелочь, которую вносил в лист «на обратную дорогу» уже не карандашом беды, а карандашом хозяйства: подшипник вентиляции у замыкающего дозрел с полутона до тона, у мателота переднего подсвистывал компенсатор на разгоне, пустяк, четверть часа с ключами. Лист толстел, и я его любил.

Циркуль на переходе завёл новый жанр: вечерние разборы моих диагнозов за весь контракт, в хронологии, со статистикой. Он поднимал из своих записей случай, излагал его сухо, как задачу из учебника, и предлагал бригаде угадать, что показал вскрытый узел. Бригада угадывала с переменным успехом, Флюс стабильно ставил на «виноватых нет» и стабильно проигрывал, потому что по статистике Циркуля виноватые находились в семидесяти процентах случаев. На четвёртый вечер Циркуль подвёл итог сезона: мой слуховой диагноз подтверждался вскрытием в девяносто одном проценте случаев, и, зачитав цифру, он выдержал паузу и добавил, что оставшиеся девять процентов он намерен разобрать со мной отдельно, письменно, после расчёта, потому что «ошибки интереснее попаданий, у попаданий нет будущего». Я согласился. Про себя отметил, что впервые в жизни моя работа существует в виде статистики, которую кто-то ведёт добровольно, любовно, для науки. На свалке моя работа существовала в виде того, что я жив.

Начал он, впрочем, не с меня. В первый вечер Циркуль выложил задачу без фамилии и без года, и я только к середине понял, что задача старше меня. Дано: насосная станция на глухом краю, вал перекачки после удара, которого станция сама не заметила. Прибор поставлен по всем правилам, на чистый металл, на смазку, с двух сторон, и прибор говорит «чисто». Механик станции приложил ухо к кожуху на прокрутке и говорит «вскрывать». Вскрытие стоит станции смены простоя, а платит станция натурой. Вопрос: что нашли.

— Натурой это как? — Жила загнула палец, ещё не зная, что будет считать.

— Сетка тогда кончалась на нашем узле. — Циркуль не поднял глаз от записей. — Дальше платили водой, топливом и руками.

Я вспомнил карту на столе у Сармы, где сетка теперь уходила от узла на дуги вперёд, и подумал, что за сорок лет она ползла медленнее колонны, но ползла. Ставки пошли по кругу. Жила поставила на трещину, по слухам, которые сама же и привела: на краю, рассказывают, трескается всё, потому что там некому подкрасить. Строп поставил на вал, не поднимая головы от кружки, и больше ничего не сказал. Флюс поставил на «виноватых нет» и обосновал: прибору он верит больше, чем людям, у прибора хотя бы нет аппетита. Я поставил на ухо механика, потому что болел за своих.

— Трещина вдоль луча. — Циркуль закрыл записи. — Прибору было не во что упереться.

Флюс потребовал выплату: виноватых нет, прибор не человек и не считается. Циркуль подумал, как он думает перед повторным замером, и положил ладонь на потёртый чехол у себя на ремне.

— Человек был. Я.

Флюс без спора вернул выигрыш в банк, и за столом засмеялись все, кроме Циркуля, который с удовольствием смотрел, как его задача сработала ещё на одном составе. Я спросил про механика одно: что с ним было дальше.

— Ухо как ухо. — Циркуль пожал плечами и убрал записи в планшет. — Расписалось в акте и пошло спать.

С того вскрытия, по его словам, прибор у него слушает вторым, после уха, и только парой. Глухой край этот был из тех двух, давних. Сколько ушей он слышал за жизнь, я знал: четыре. Это ухо, выходило, открывало счёт. Спрашивать дальше я не стал.

На пятый вечер Флюс внёс рационализацию: добавить в разборы постоянную позицию «Древние», чтобы у ставящих на «виноватых нет» была хоть какая-то надежда на выплату. Циркуль отнёсся к предложению серьёзно и отказал мотивированно: позиция непроверяемая, вскрытием не подтверждается, а свод правил стоит на подтверждаемости. Флюс возразил, что судьба тоже непроверяемая, а на неё ставят весь контракт. Циркуль ответил, что судьба хотя бы оставляет следы на металле.

Смеялись, и на этом бы кончилось, но Строп, молчавший весь вечер, сказал в кружку:

— Я на разборке восемь лет отработал. У нас на такие борта был порядок: стоит без документов, метка нечитаемая, никто не помнит откуда, и бригада на него не идёт. Не потому что боится. Потому что бригадир сказал «не идём», и все поняли.

— И часто? — Жила повернулась к нему.

— Три раза за восемь лет. Все три раза их потом резали другие. И ничего. — Строп поставил кружку. — А порядок остался.

Флюс сложил рационализацию обратно, и вечер пошёл своим чередом.

А я считал.

График прибытия домой я пересчитал за переход четырежды, и все четыре раза не потому, что сомневался, а потому, что мне нравился результат. Погрузка, пять суток обязательств при сдаче, три прыжка регулярной линией, запас. Дата стояла на месте, как хорошо пристрелянный маяк, и между датой и мной оставалось двенадцать свободных суток резерва. Двенадцать свободных суток и ни одной свободной тревоги. Такого со мной ещё не было. Мне понравилось.