Почта на стоянке пришла пакетом вместе с блоком связи, и Флюс раздавал её у трапа, между консультацией по тесту и банкой смазки. Мне он протянул конверт, и я не сразу взял, потому что не поверил.

Конверт был бумажный. Мятый, пожелтевший по рёбрам, со штемпелями трёх пересадочных узлов, по которым можно было прочитать его маршрут, как биографию ключа: месяц в пути, два перегруза, один узел вообще в стороне от прямой дороги. На конверте стояло моё имя и было выведено «до востребования» почерком, который я узнал бы из тысячи, потому что этим почерком написаны лучшие приписки в журналах, которые я читал.

Ярне.

Я не стал вскрывать при всех. Унёс в каюту одиннадцать, сел под лампу на кронштейне и вскрыл по линейке, ровно, как вскрывают документы, которые собираются хранить.

Внутри был один лист. Копия заключения дефектоскопии, казённый бланк, печать лаборатории. Я прочитал его целиком, потом ещё раз, медленно, по строкам. Дефектоскопия «Пеликана», предписанная после аварии, выполнена в полном объёме. Выявлена усталость металла по трём соседним шпангоутам. Борт выведен в капитальный ремонт. Предписания выполнены.

Три шпангоута. Не один. Усталость расползлась по соседям, как она умеет, тихо, под краской, и если бы её не искали всерьёз, всем прибором, по всей длине, она бы дождалась своего часа где-нибудь под грузом на перегоне. Её искали всерьёз. Потому что была бумага, по которой нельзя было не искать.

Борт на капремонте. Борт жив.

Внизу листа, под казённой печатью, была приписка от руки. Одна строка, его жанр, ни слова лишнего:

«Узел осмотрен. К эксплуатации годен. Ты понял, про какой узел».

Я понял. Я сидел под лампой и держал лист, и где-то в грудной клетке работал узел, который осмотрели и признали годным, и звук у него был ровный, с лёгким присвистом, который уйдёт после приработки.

После долгой, правильно выдержанной паузы:

— Роджер. Прошу копию в журнал. Раздел «Пеликан».

— Раздел закрыт.

— Архив дописывают, если жизнь дописала. Вношу.

Она внесла. Я слышал по тишине, как она это делает: аккуратно, на своё место, между финальной записью раздела и этим листом, который шёл месяц и пришёл вовремя.

Я долго думал, отвечать ли. Не в смысле «стоит ли», тут думать было нечего, а в смысле «как»: на письма Ярне не отвечают длинно, это было бы всё равно что явиться на вахту в парадном. В итоге я написал на обороте бланка заявки, которую всё равно списывал, четыре строки. Что устроился по специальности. Что склад здесь стоит за переборкой и в нём есть всё, я проверял. Что тетрадь пополняется. И последней строкой, его жанром, потому что другому жанру он бы не поверил: «Ящик встал под верстак, будто под него проектировали. Замечаний нет». Конверт я подписал на адрес порта приписки «Пеликана», до востребования, и отдал Флюсу в обратную почту. Пойдёт месяц.

В том же пакете пришло письмо от Дэйва, и после Ярне я открыл его не сразу, как после сильного не сразу берутся за сладкое. Открыл вечером, в каюте. Дэйв писал так, как говорил на втором курсе, залпом, без абзацев, и Мири при открытии предупредила, что текст отформатирован «по методу Дэйва», то есть никак.

«Роджер, здорово, у нас тут эпос. Комбайн сорок первый, тот, про который я писал, что он с характером, так вот у него теперь не характер, у него биография. Три раза за месяц. Первый раз сошёл с загонки и поехал к лесу, сам, без оператора, оператор в это время обедал, комбайн, видимо, тоже решил. Второй раз встал посреди поля и не завёлся, пока я не пришёл лично, при мне завёлся с полоборота, при операторе нет, оператор обижен, говорит, у него с машиной личное. Третий раз, Роджер, третий раз он включил фары. Днём. На полном солнце. И поехал с фарами. Я его слушал полчаса, как ты учил, ничего, здоров, сволочь. Я его теперь зову по имени-отчеству. Сорок Первый Иванович. Он откликается. То есть не откликается, но я чувствую. Кресло кабинет охраняет. Если у вас на линии кисло, ну ты знаешь. Дэйв».

Ниже, другим шрифтом, стояла приписка Марка, который, судя по всему, вычитывал письмо перед отправкой и не удержался: «Фары включил из-за датчика освещённости, датчик залило. Дэйв знает. Дэйв хочет, чтобы было про характер. М.» И ещё ниже, снова Дэйв, который, судя по всему, тоже не удержался: «Марк всё испортил. Но датчик правда залило».

Я сидел и смеялся, один, в каюте, так, как не смеялся с «Пеликана». Не вслух: тут не было кого будить, но смех был тот самый, второго курса, в подушку.

— Отмечаю, — сказала Мири. — Стилистически это катастрофа. Фактически это лучшее письмо месяца. Оценка: у Сорок Первого Ивановича характер в порядке. У него оператор обедает в неположенном месте. Но Дэйву этого не пиши. Ему нужен характер.

Ответил я коротко, по-дэйвовски: что здоров, что работаю, что железо тут слушают так же, только тише, что Сорок Первому Ивановичу передаю привет и совет: фары днём выдают, пусть не палится. И последнее, что написалось само и что я не стал стирать: «Приеду, починю». Марку отдельно: «Не порть ему эпос. Датчик пусть будет в примечаниях».

— «Приеду, починю», — повторила Мири. — Я это сохраню. Не для отчёта. Для коллекции.

Остаток передышки я потратил на дело, которое откладывал с первой недели.

У моего питбоя барахлил излучатель. Штатный, копеечный, родной узел проекции: он моргал. Не постоянно, а со вкусом, в самые ответственные моменты, как маяк на пенсии, который уже не обязан, но по старой памяти иногда вспыхивает. Мири от этого моргания не страдала, изображение она мне выдаёт любым удобным способом, но сам факт неисправности в моём хозяйстве действовал на меня, как на Жилу чужой кривой шов. Я жил рядом с дефектом. Дефект был мой, домашний, зарегистрированный, и от этого не легче.

Питбой мой к этому времени был на борту фигурой известной. Со словами тут вот какая механика, и я её усвоил ещё в Академии: по бумаге он терминал, а в руках он питбой, как у всех, и разница между двумя словами ровно в том, кто спрашивает. Легенда, отработанная годами, звучит дословно так: терминал армейского образца, утиль, восстановлен владельцем. Пятый год формула работает без единой осечки и за эти годы обросла собственным фольклором, к которому я не приложил руки: на каботаже считали, что в нём я храню компромат на пол-отрасли, на свалке уважали за то, что «армейское, значит, вечное». Здесь, в цеху, к нему относились проще и правильнее всего: личный инструмент, восстановлен руками, обращение грамотное. В мире, где у Циркуля прибор старше некоторых бортов, а мой молоток допущен нарядом с формулировкой «старше твоего диплома», старый резаный питбой не экзотика, а признак оседлости.

Чинить излучатель было можно. Заменить было можно тем более, склад выдал бы по журналу. Я решил иначе: пересобрать узел проекции целиком, из списанного, нового поколения, с запасом. Не потому, что моргание того требовало. Потому, что руки два месяца делали только то, что велено нарядом, и попросили работу без таймера.

Мири к затее отнеслась с двойной бухгалтерией, как ко всему, что касается её самой. По ведомости она провела проект как «модернизацию периферии, целесообразность подтверждена». Вне ведомости заметила, что излучатель моргает четыре года, что моргание она компенсирует программно с секунды номер один и что если мне хочется работать руками, то могла бы предложить список из одиннадцати пунктов поважнее. Список, впрочем, не предложила.

Списанное у ремонтников не мусор. Списанное здесь сырьё, легальное, с бирками, и лежит оно в инструменталке отдельным стеллажом: узлы, снятые с доноров и не пошедшие в дело, оптика от разобранных постов, платы с бортов, которых больше нет. Жёлтые бирки с дыркой под крюк, всё честь по чести, бери по журналу, распишись. Я набрал корзину за час: излучающая головка от навигационного поста, блок развёртки поновее моего лет на десять, юстировочная рама. Кладовщик, проглядев список, оценил: на такие запчасти обычно приходят с горем, а ты с лицом именинника. Я объяснил, что горе у меня маленькое и моргает. Кладовщик записал в журнал «моргает» в графу основания и остался доволен документом.