Мири руководила. По-штурмански, с прокладкой курса: порядок сборки она выдала мне списком, с допусками, с моментами затяжки, и следила за каждым винтом. И ворчала по-докторски.
— Не перетяни юстировку. Это оптика, а не хомут.
— Я затянул на треть от твоего же момента.
— Знаю. Ворчу профилактически. На оптике все становятся кузнецами, статистика неумолима.
Излучающую головку мы посадили на кронштейны Стропа, развёртку запитали жилой Жилы, старый моргающий излучатель я снял, подписал и положил на полку списанного: пусть теперь он побудет сырьём, честная пенсия для маяка. К полуночи узел встал в корпус так, что снаружи не изменилось ничего, а внутри изменилось поколение. Вес при этом ушёл сам собой: новая головка и новая развёртка были вчетверо меньше своих предков, и питбой, похудевший в Академии с четырёх кило до полутора, потерял ещё граммов триста, не спросив меня. Я подержал его на ладони и отметил, что за пять лет он усох втрое с лишним, а работать стал вчетверо лучше.
Отдельное удовольствие доставила мне сама природа работы: за весь вечер я ни разу не посмотрел на часы. На каботаже время смены было валютой, на свалке временем мерили штраф, здесь временем мерят наряды, и всюду часы висели над работой, как надзор. А тут работа шла, а время не шло. Оно просто было рядом, как инструмент, который сегодня не нужен. Я вспомнил, что в детстве все мои сборки были такими, до первого тарифа, и отметил, что жанр, оказывается, не вымер. Он просто ждал, пока у меня появится верстак с розеткой на сорок ампер и дверь, которую можно не запирать.
Тест-таблица вышла такой, что я позвал бы смотреть, если бы было кого звать. Сетка стояла, как вкопанная, клин читался до четвёртого кольца, резкость держалась по всему полю. Радужный зайчик от линзы висел на переборке, как маленькая премия. Я посидел, глядя на него, дольше, чем требовала приёмка. Проекция такого класса тянула объём с волосяной детализацией: хоть чертёж, хоть карту, хоть человека в полный рост.
Первым делом я достал коробку. Двадцать пять чипов лежали в ней в том порядке, в каком легли ещё на «Пеликане», а двадцать шестой уехал в нагрудный карман поварского фартука и с тех пор, надо думать, работает там талисманом. На «Пеликане» на коробку стояла очередь. После «Пеликана» я не открывал её ни разу, потому что смотреть древние голофильмы в одиночку через моргающий излучатель занятие для человека, которому себя не жалко. Теперь картинка стояла как влитая. Я поставил не с начала, а сразу ту сцену, где парень с захолустной планеты чинит дроида и выходит смотреть на два заката, и на переборке моей каюты встали два чужих солнца, каких не бывает ни на одной обитаемой. Я знал эту сцену наизусть с одиннадцати лет и всегда смотрел её как инструкцию. Минуты три посмотрел и теперь. Потом выключил и убрал коробку обратно, аккуратно, как убирают инструмент, которым сегодня не работают.
— Готово. Включим что-нибудь? Для приёмки. Мои три минуты не в счёт, это я для себя.
Мири помолчала ровно столько, сколько ей нужно не для вычислений.
— Незачем. Голос быстрее света, если правильно выбрать слушателя. Пусть лежит. Пригодится.
Я пожал плечами и подписал в уме акт приёмки без демонстрации. Спорить не стал: её вехи она всегда проходила сама, я в этих решениях с самого начала был приглашённым специалистом. Но слово я отметил. «Пригодится» у неё слово редкое, из служебных, она им не разбрасывается.
А назавтра выяснилось, что цех, деликатно не спросивший ничего, компенсировал деликатность в полном объёме.
Жила объявила тотализатор. Предмет: что за питбой у стажёра. Не заглянуть, не подсмотреть, упаси диаметр, а угадать. Ставки в банк, банком служила банка с гайками, гайка ставка, котёл Флюса ждёт. Версии принимались до ужина, оглашение за столом, судьёй назначили меня, что было отдельным номером программы: судья, болеющий за одну из команд, как выразилась бы Мири.
К обеду в тотализатор втянулась половина стоянки. Приходил человек с «Поползня», долго смотрел на условия, спросил, можно ли ставить не гайкой, а шайбой, получил отказ по регламенту и ушёл оскорблённый в лучших чувствах. Кладовщик прислал ставку через Флюса, письменно, в запечатанном виде, с пометкой «вскрыть при оглашении»: он единственный на узле видел мой журнал выдачи и играл, так сказать, при части документов. Жила объявила его ставку недействительной по той же статье, по какой Корд потом откажет себе сам, но конверт для порядка сохранила: протокол есть протокол.
Версии стоили того, чтобы их записать, и я записал.
Строп поставил на трофейную навигацию с разбитого лихтера: «блок старый, а держит курс». В его устах это был комплимент моему питбою и почти признание в родстве. Флюс предположил музыкальную шкатулку военного образца: «больно бережно несёт, так носят или музыку, или суп». Кто-то из мотористов, допущенный к банку по случаю, поставил на тренажёр для глухих: «он же с ним разговаривает, я слышал». Циркуль думал дольше всех и сдал листок с формулировкой «прибор неизвестной системы, поверен, обращение владельца грамотное»: не угадал, а составил акт, и по акту, как всегда у Циркуля, всё было правдой.
Отдельным номером прошёл Корд. Он в тотализаторе не участвует принципиально, но мимо стола шёл, условия услышал и на секунду остановился. Все замерли: бригадир у банка событие календарное. Корд посмотрел на банку с гайками, на меня, сказал: я его личное дело читал, там написано, что за терминал. Играть не буду. Инсайдерская торговля. И ушёл, оставив стол в состоянии, которое Флюс потом определил как «смесь восторга с недоверием, подавать горячим». Жила кричала вслед, что с такими принципами он умрёт небогатым. Корд, не оборачиваясь, ответил, что таков план.
Жила поставила последней и убила интригу профессиональным движением: терминал армейского образца, утиль, восстановлен владельцем.
Моя легенда. Дословно, вплоть до порядка слов. Пять лет я ношу эту формулу по мирам, она записана в трёх таможенных декларациях и одном протоколе, и вот теперь её цена определилась на открытых торгах: самая скучная версия вечера. За столом её освистали. Победила она.
Потому что судья, посовещавшись с совестью, огласил: правильный ответ «армейский утиль, восстановлен владельцем», и у нас два выигравших, Жила и я. Я тоже ставил. Я поставил свою гайку на собственную легенду в первую минуту, как только услышал условия.
Ставить на собственную легенду: вот единственный вид азартных игр, разрешённый моей биографией. Больше того, впервые за пять лет бумага-щит не просто прикрыла, а принесла доход: полбанки гаек и котёл Флюса на всю компанию. Жила, деля банк, ворчала, что с судьи причитается за использование служебного положения. Циркуль потребовал занести в протокол, что его акт формально не опровергнут. Занесли. У нас динамичный свод правил.
В тетрадь в тот вечер легло кормление, и оно опять было не про железо. Я записал: цеховая деликатность; чужое личное читают, как чужой прибор, то есть никак; помощь при этом обязательна; проверено на троих свидетелях, которые ничего не видели. И приписал не для отчёта: на свалке меня учили прятать. Здесь выяснилось, что можно не прятать, а просто жить среди людей, которые не смотрят. Разница по трудозатратам огромная, по ощущению больше, чем по трудозатратам.
Мири запись проводила молча, а потом выдала комментарий, который я оставляю здесь без правки, потому что лучше не скажу: «Конспирация, основанная на технике, отказывает вместе с техникой. Конспирация, основанная на воспитании окружающих, отказывает вместе с цивилизацией. Мы удачно сменили класс надёжности».
За котлом в тот вечер Жила рассказала то, что весь узел рассказывал с обеда, и рассказывала не как байку: пальцы она загибала, но «врут» в конце не было.
— Рассказывают, на «Клёста» ночью пришёл сигнал. Не на борт: на человека. На моториста, того, что с тросом ходил. Что держит в каюте то, что думает. — Палец. — Рассказывают, пришли в четыре утра, двое и рамка, без шума, вахтенный даже не проснулся, его разбудили расписаться. — Палец. — Рассказывают, не нашли. Рамка молчала, каюту перебрали до переборок, и ушли, и моторист утром вышел на смену. — Она подержала третий палец на весу и не загнула. — А к вечеру ему пришло назначение. Дальний узел, механиком, с повышением, явка через неделю. Он не просил. Его никто не спрашивал.
