Способ третий, от подвоха. Этот способ у меня фирменный, наследственный, и им я горжусь: ищешь не выгоду, а место, где тебя будут бить. Штрафные сроки: жёсткие, но штраф платится с тарифа, а тариф аварийный, арифметика сходилась даже в худшем сценарии. Глухая зона: почта копится, лаг растёт, неприятно, но лаг я живу всю жизнь, у нас с ним стаж. Маршрут: ломаная к глухому краю, четыре точки, А1 по А4, и конечная, жирный узел у самого края листа.

И тут арифметика кончалась и начиналась география.

Я снова, как вчера у Сармы, померил расстояние от конечной точки пальцами. Дурная привычка с Целины: там всё меряют руками, землю шагами, зерно горстями, расстояние пальцами по карте, и сколько меня ни учили штурманским линейкам, пальцы быстрее. Три пальца. Три прыжка. Регулярная линия от терминала погрузки, грузопассажирская, имперская дотационная, потому что иначе край не удержать и людей туда не завезти, ходит по расписанию, я проверил по справочнику узла дважды.

Домой я собирался после второй вахты, с деньгами на «наблюдать». Теперь выходило: не после второй, а прямо с неё, не заезжая на узел, не пересаживаясь через полсектора, с конечной точки маршрута, с деньгами на «лечить». Тот же самый дом, только ближе и правильнее.

Мири в это время была занята другим, и я, прежде чем отвлечь её на счёт, посмотрел, чем.

Она собирала библиотеку. Пометка «связь по расписанию» для неё означала голод: за краем покрытия нет ни баз, ни бюллетеней, ни чужих журналов, из которых она училась всю жизнь, и всё, что она хотела знать в дороге, надо было взять с собой сейчас, пока сеть узла ещё отдаёт. Список лежал открытым, и я прочитал его сверху вниз, как читают чужой вещмешок, который человек собирает при тебе и не прячет.

Регламенты были. Протоколы по сериям, которые нам могли встретиться с А1 по А4, были. Дальше начиналось интересное. Полный каталог крепежа трёх верфей, с допусками, не наш профиль. Сборник норм довольствия трёх флотов, с раскладками, совсем не наш профиль. Профильный журнал Циркуля, сорок годовых подшивок, с дырой в семь лет посередине, и дыра в списке была показана честно, пустыми строками. Записи рыночного шума Целины, двенадцать голосов, час двадцать, из общедоступного архива звука. И один файл без расширения, с названием из двух слов: «на случай».

— Крепёж для Стропа? — спросил я.

— Спросит. Не вслух: посмотрит на бирку, не найдёт допуска и будет молчать на два такта дольше обычного. На этот случай у меня будет каталог, и молчание сократится до одного такта.

— Нормы довольствия для Флюса.

— Не спросит. Но будет считать нормы в уме и ошибаться на четыре секунды в час, а мне это слушать весь переход. Пусть лучше лежит под рукой.

— Семь лет пустых.

— Семи годовых подшивок нет нигде, с какого года по какой, ты посчитаешь сам. Их не отбирали: их не переносили. В те годы журнал выходил на бумаге, потому что читать его с экрана стало некому, а потом некому стало переносить. Циркуль эти семь лет держит на полке, в бумаге, и в дорогу не берёт. Я спрошу у него после перехода. Не вслух.

Я посчитал. Годы сошлись с теми, про которые у нас на Целине говорили «после» и никогда «во время».

— Целина.

— Для себя. — Пауза была короткая, рабочая. — Я их слушаю, когда ты спишь: там один торговец зеленью говорит с твоей интонацией, и по нему удобно калибровать, не будя тебя.

Я посмотрел на последнюю строку. Два слова, без расширения, без размера в списке, как будто размера у файла не было или она его не показывала.

— А это на какой случай?

— На тот, которого не будет. — Она сказала это тем же тоном, каким говорила про крепёж. — У тебя на дне рюкзака лежит жестянка со статусом «не расходовать», и ты её ни разу не выложил. Я этому у тебя научилась, не у регламентов.

Я не стал спрашивать дальше. У неё было право на свою полку, у меня была своя, и мы давно договорились их не досматривать. Список закрылся, библиотека пошла качаться, и индикатор под рукавом показывал, что она ест, и ест много.

— Посчитай за мной, — сказал я Мири. — Всё, с начала. Ищи ошибку.

Она молчала долго по её меркам, секунды четыре.

— Сходится. Я искала ошибку честно. Три способа, восемь допущений, все допущения брала против тебя. Сходится во всех восьми. Могу искать дальше, но дальше у меня начинается не поиск ошибки, а поиск повода.

— Не надо повода. — Я отодвинул бумагу.

— Не надо. Расчёт подтверждён. Подпись твоя, дело твоё, моё дело цифры. Цифры хорошие. Спи, мастер, завтра у тебя контора.

Я не спал ещё час, но не от сомнений, а от их отсутствия: прислушивался к себе, как к узлу после ремонта, искал знакомый фоновый скрип «где-то нас обманывают» и не находил. Скрипа не было. Машина считала, что всё в порядке.

Про одно обещание надо сказать здесь, потому что я сказал его себе давно и вслух: вторая вахта будет короче. Я обещал это себе на «Пеликане», обещал матери на камеру, и вот теперь собственной рукой собирался подписать продление первой. Формально обещание умирало. Я повертел его так и сяк и нашёл формулировку, с которой смог жить: обещание я не нарушил. Я его улучшил. Короче не вахта. Короче дорога домой: с конечной точки три прыжка вместо полусектора, с деньгами на дело вместо денег на присмотреться. Так я себе сказал, и наутро подпись согласилась.

Подписывал я в конторе, тем же росчерком, что и акт В8, и посчитал попутно, что это четвёртая подпись в моей жизни, которая что-то весит: условия петли, акт приёмки, наряд «за вкус» и вот продление. Судя по разгону, дальше они пойдут чаще. Сарма забрала лист, проверила комплектность и сказала единственную неслужебную фразу за всё утро:

— Считал ночью?

— Трижды.

— Хорошо, что трижды. — Лист ушёл в папку с тесёмками. — Четвёртый раз не считай.

Сами наряды, А1 по А4, я к тому времени знал в лицо: условия я читал ночью, между вторым и третьим способом, потому что считать деньги, не зная работы, это каботажная арифметика, а я с неё слез. Четыре точки маршрута, четыре аварии разной степени запущенности, по восходящей. А1, дальний терминал: авария на перевалке, профиль знакомый, мы такое делали у станции. А2, станция обсерватории: энергетика, формулировки в заявке осторожные, писал их человек, который не понимает, что у него сломано, и честно об этом сообщает. А3, промысловый узел: «комплексное восстановление», что в переводе с тарифного означает «приезжайте и посмотрите сами, у нас тут всё». И А4, конечная, терминал погрузки у Тау Ковша: большая авария, заявка на восьми листах, единственная из четырёх, где заказчик приложил схемы. По схемам выходило, что работы там на всю бригаду и на все сроки, и что штрафные пункты подряда написаны именно под неё. Обратно колонна везла с А4 реагенты, и окно погрузки в подряде стояло жёсткое.

Отдельного упоминания стоит пункт, который я перечитал дважды и оценил: «работы по маршруту принимаются представителями заказчиков на местах, подписи мастеров конторы признаются окончательными». Моя новенькая подпись, которой не исполнилось и недели, ехала на глухой край в статусе окончательной. Я вспомнил, как год назад мои работы не могли пересечь порог кабинета без чужой фамилии сверху, и подумал, что расстояние от того порога до этого пункта не измеряется прыжками.

Бригада отреагировала на моё продление так, как здесь реагируют на всё важное: делом и мимо кассы. Никто не поздравил с тарифом, слово «деньги» не прозвучало ни разу, как будто тариф был служебной тайной, известной всем. Вместо этого ко мне в каюту в течение дня заходили, по очереди, и каждый по своему делу.

Строп пришёл с ключом и без объяснений проверил крепёж моего ящика под верстаком, всех полок и календаря Марка над верстаком. Календарь он тронул пальцем, календарь не шелохнулся, Строп кивнул ему, как надёжному человеку.

— В колонне вещи живут отдельной жизнью. Маневрируем часто, груз тяжёлый, ускорения рваные. Вещь, которая не закреплена, в колонне считается снарядом. Тетрадь убирай в ящик, не на стол.