Пока приборы приходили в себя, смотритель водил меня по галерее наблюдения и показывал хозяйство. В журнале дежурств у них жила графа, унаследованная от постройки: сектор, наблюдения по которому не засчитываются. Я спросил почему. Смотритель пожал плечами: инструкция конкордатская, старше станции, объяснений в ней нет, есть координаты и слово «исключить». Первые смены толковали это по-своему и писали в вахтенном журнале коротко: сторона Древних. Он сказал это тем же голосом, каким минуту назад перечислял поколения энергетики.

— И вы исключаете?

— Исключаем.

— Верите?

— Я энергетик по образованию. — Смотритель кивнул на приборы. — Я и в компенсаторы не верил, а вот вам компенсаторы. Инструкцию соблюдать мне ничего не стоит, а спорить с ней дороже: у меня три инженера, из них двое суеверные, а третий их слушает.

Я хотел записать это в лист жалоб и не стал: графа была не моя, и чинить в ней было нечего.

В акте приёмки, в графе выполненных работ, всё это заняло шесть строк казённым языком. Я подписывал свой участок и думал, что где-то должен существовать другой акт, настоящий, где написано, как это было на самом деле. Потом понял: настоящий акт как раз этот. Шесть строк, подпись, штемпель.

Смотритель на прощание подарил колонне снимок. Настоящий, печатный, из их наблюдений: столб газа в полтора световых года высотой, подсвеченный изнутри молодыми звёздами. Сказал: это то, что мы видим, когда приборы верят сами себе. Спасибо, что вернули нам зрение. Флюс повесил снимок в столовой жилого модуля. Возражений не поступило. Столб газа висел над котлом и производил на всех умиротворяющее действие, как окно в хорошую погоду.

Тотализатор на А2 играли законно: объект чужой, запрет на ставки про собственную колонну не нарушался, и Циркуль лично проверил это по своду правил, который к двадцатой неделе существования уже требовал оглавления. Играли, разумеется, на виноватых. И вот тут вышел казус, украсивший вечер.

Строп поставил на владельца: запустили верхний слой самоделками. Жила на завод: компенсаторы обязаны были предупреждать о выработке, а не отпускать втихую. Флюс на судьбу: полвека, три эпохи, чего вы хотите. Я, как судья, ставок не делал, но моё мнение спрашивали, и я честно сказал, что виноватых не вижу: владелец дотягивал науку, как мог, завод свои двадцать лет отслужил честно, а судьба тут вообще работала лучше всех, раз обсерватория дожила до нас на ходу.

— Это графа «виноватых нет». — Строп перевёл взгляд на меня. — Твоя графа. Ты её и внёс.

— Внёс. Но сам я в неё не ставил ни разу.

— А сейчас?

Я подумал и поставил. Первый раз за контракт поставил на собственную графу. И проиграл, потому что победила Жила: подняли документацию, и выяснилось, что завод в своё время рассылал ремонтный бюллетень о замене компенсаторов по ресурсу, бюллетень дошёл, был подшит и не исполнен за недостатком средств. Циркуль изучил подшивку и вынес вердикт, что это смешанный случай: завод предупредил, владелец не смог, судьба воздержалась. Банк поделили между Жилой и Стропом, свод правил пополнился примечанием «вина делимая», и Флюс подвёл итог, что нравственная философия у нас в бригаде развивается быстрее, чем кухня, и это тревожный перекос.

Мири на А2 отработала так, что смотритель под конец обращался к моему питбою «коллега». В зоне без покрытия её библиотека была единственной на дни пути вокруг, и когда Циркуль упёрся в маркировку среднего слоя, снятую с производства до моего рождения, Мири выдала заводской формуляр серии за четыре секунды. Циркуль поблагодарил питбой вслух, отдельно от меня, подчеркнув разницу. Про архей она тоже оказалась права, о чём сообщила без торжества, одной строкой: «Терпение по критической норме израсходовано в пределах прогноза. Остаток переносится на А3». Остаток я оценил: по её же прогнозу, на А3 нас ждало «приезжайте и посмотрите сами, у нас тут всё», а под такую формулировку терпение лучше не тратить заранее.

Деньги за А2 пришли в ведомость вечером после сдачи, и на счету стало пятьсот без малого. Я узнал это не из ведомости. Мне сказала Мири, потому что заметила, что я не посмотрел сам. Я не посмотрел сам, потому что забыл. Я, человек, который два года своей жизни знал остаток на счету с точностью до сотых в любой момент суток, включая сон, забыл посмотреть ведомость.

Кривая на календаре Марка к этому моменту жила уже не на листе, а над ним. Я всё-таки поставил вечернюю точку карандашом, по завещанию, и точка легла на переборку выше верхней рамки, третьей по счёту за краем листа. Точки за краем выстраивались в свою собственную кривую, и Мири предложила официально запросить у Марка второй лист, продолжение, с новым масштабом. Я отказался. Во-первых, почта пойдёт только с погрузки. Во-вторых, была в этих точках на переборке какая-то правильная наглость, которой на новом аккуратном листе не будет.

Два года я считал каждую сотую, и каждая сотая была решением: эта на еду, эта на лаг, эта на потом. Теперь на счету лежала сумма, на которую можно было купить весь мой прежний годовой бюджет трижды, и я знал её приблизительно. Приблизительно! Слово, за которое я на свалке отобрал бы у самого себя калькулятор. Мири по этому поводу вела обе графы, как обещала, «рост» и «беспечность», и не спешила с выбором. Я не торопил. По мне, так это была третья графа, для которой нет названия: когда цифры перестают болеть, их перестаёшь трогать языком, как зуб.

Вечером после А2 колонна стояла на переходе, гул был ровный, у всех шести бортов сразу, что случается реже полного штиля, и в столовой жилого модуля случился разговор, который я потом вспоминал чаще, чем следовало бы.

Начала Жила. Она сидела над кружкой. Потом вдруг, ни к кому не обращаясь:

— С расчёта возьму отпуск. Настоящий, длинный. Поеду на планету с водой. Просто с водой. Требования у меня скромные: чтобы её было видно из окна и не по талонам.

— И всё?

— И всё. Я двадцать лет варю в местах, где вода по талонам или по трубам. Хочу посмотреть на воду, которая никому ничего не должна.

Строп помолчал свои обычные полминуты.

— У меня внук. Осенью в первый класс. Я его видел два раза, оба раза он был размером с огнетушитель. Хочу успеть, пока он не решил, что дед это голос из терминала.

— Повезёшь ему что-нибудь? — Жила подняла голову от кружки.

— Трос. Настоящий, списанный, метра полтора. Пусть в школе объяснит, кем работает дед. Учительница запомнит на всю жизнь.

Флюс не сказал ничего. Флюс сидел, смотрел на снимок со столбом газа и улыбался. Его спросили, какие планы у него. Он не перестал улыбаться:

— Секрет. Скажу после расчёта. Если скажу до, не сбудется. У поваров все приметы такие же, как у сварщиков, только вкуснее.

Циркуль заявил, что с будущим играет только на приборах. Все покивали с пониманием: у Циркуля где-то была дочь и недоговорённость, и его «на приборах» уважали, как чужой чехол.

А я молчал. У меня в кармане, то есть не в кармане, а в календаре, то есть не в календаре, а везде, лежала дата. Двадцать шестое. Обведённая дважды: у меня и, я знал, у неё, на другом конце лага, на дверце шкафчика в диспетчерской или где она там такое пишет. Мой план на расчёт был настолько больше и настолько проще всех прозвучавших, что говорить его вслух было бы всё равно что хвастаться. Планы бригады были скромные до слёз, и я сидел среди них со своим «Жди к…» и чувствовал себя богачом, который зашёл погреться к людям и стесняется расстегнуть куртку.

Микроцель у меня в тот вечер была одна, и я её честно выполнял: ничего не хотеть сверх того, что есть. Первый раз в жизни это получалось.

В тетрадь в тот вечер легло кормление. Не только про компенсаторы, хотя и они вошли в ту же запись. Это было такое: «На старом борту не чини поколение. Чини стык поколений. Поколения живучие, умирают стыки. Проверено: обсерватория, три эпохи, болел шов между ними. Происхождение: вся бригада разом, авторство неделимо». Я подумал и приписал: «К людям, похоже, тоже относится, но эту часть проверять не на чем». Приписку потом чуть не стёр. Оставил. Тетрадь ела не только железо уже не первой записью, я перестал этому сопротивляться.