Вариант: неустойку плачу я один. Из моих. Я поставил свои пятьсот сорок против цифры с тремя нулями и посмотрел на разницу. Разница была на порядок. Не хватало даже на то, чтобы разговор о таком варианте назывался разговором.

Вариант: Сарма нарушает. Переносит окно, договаривается с терминалом, двигает погрузку. Я начал считать этот вариант, дошёл до середины и вычеркнул его сам, не дочитав, единственный за ночь без цифр. Просить мастера сломать её цех, чтобы починить мой, я не буду. Это не благородство. Это профессиональное: я видел её таблицу. Она в этой таблице уже дважды жила сама и оба раза не сломала. Прийти к такому человеку с просьбой сломать ради меня значило бы не уважать ни её, ни себя, ни ремесло, которое нас обоих кормит.

Часть ночного пересчёта я вёл на бумаге. Это надо объяснить, потому что раньше со мной такого не было: у меня есть Мири, у Мири есть модель, бумага в нашей паре не водилась. А тут я взял чистый лист из-под акта, разграфил его по памяти, как была разграфлена таблица Сармы, и стал дублировать узловые суммы карандашом, столбиками. Не потому, что не верил экрану. Потому, что цифра, проведённая рукой, проходит через тебя целиком, и если в ней есть ложь, рука её чувствует раньше головы, как ухо чувствует призвук раньше прибора. Я хотел дать ошибке все входы, какие есть. Пусть бы вошла хоть через руку. Не вошла. Столбики сходились с экраном до последнего знака, и к середине ночи мой лист выглядел как её лист, тем же веером, только почерк хуже.

Один раз за ночь у двери рубки был звук. Лёгкий, керамика о палубу, и шаги обратно, тяжёлые, вразвалку. Я вышел через полчаса, когда вспомнил: у комингса стоял термос и рядом кружка, перевёрнутая, чтобы не набрала пыли. В термосе был не чай, а бульон, крепкий, без ничего. Флюс не постучал и не вошёл. Двор знал. Двор всё уже знал, с вечера, я думаю, потому что такие вещи по борту идут быстрее приказов, и двор повёл себя, как умеет вести себя цех: не словами. Я выпил кружку стоя, у двери, вернулся и продолжил считать. Бульон, если честно, помог. Про это тоже надо честно: в такие ночи помогает всё тёплое, что не разговаривает.

Оставалась мелочь, и мы перебрали мелочь. Военный борт с оказией: не ходит. Медицинская эвакуация наоборот: не бывает. Перенос церемонии: я запросил контору колумбария по внеочередному каналу Сармы, ответ пришёл за час, казённый и вежливый: перенос размещения не предусмотрен тарифом, при неявке служебный порядок. Стена подождёт и без тебя, повторила мне контора во второй раз за сутки, другими словами.

К четвёртому часу мы считали уже по третьему кругу. Я гонял варианты, которые сам же вычеркнул, снова, с другого конца, как перепроверяют шов, в котором уверены: не потому, что есть сомнение, а потому, что очень нужно, чтобы оно было. Я ловил себя на том, что впервые в жизни ищу ошибку не для того, чтобы её устранить. Я искал её, чтобы она нашлась. Вся моя профессия построена на том, что я нахожу. Ухо, метод, статистика Циркуля с её девяносто одним процентом: я из тех, кто находит. И вот я сидел над самой важной задачей своей жизни и молился неизвестно кому, чтобы в ней нашёлся дефект.

Дефекта не было. Машина была исправна. Просто она была не моя.

Под утро Мири закончила последний прогон, четвёртый по счёту для чартерного варианта, и на экране остановилась итоговая строка. Я смотрел на неё и понимал, что Мири считала эту ночь против себя. Она первой сказала «не успеешь», ещё вечером, до меня, и всю ночь честно искала, чем опровергнуть собственный вывод. Я знаю, как она считает, когда хочет определённого результата: никак. Она не умеет натягивать. Она проверяла стыковки жёстче, чем проверял бы я, потому что я бы себе на стыковках врал, а она не наврала ни одного окна. Все её лаги были честные, все коридоры настоящие, и от этой честности вариантов не прибавилось ни на один.

— Всё. Стоп.

Это не был слом. Я ждал слома и следил за собой, как следят за нагруженным узлом, но слома не было. Было другое, и я запишу это так, как оно сформулировалось тогда, под утро, в рубке: инженерный вывод. Ошибки нет. Есть система. В системе есть правила, и правила исправны, каждое по отдельности справедливо, я сам их подписывал и сам ими жил. А в сумме они дают машину, в которой я не хозяин собственному горю. Моё горе распоряжается мной по расписанию терминала.

Я достал тетрадь и записал. Прямо там, в рубке, при рабочем свете. Тетрадь у меня для проверенного и работающего, я в неё не пишу сырое. Это было проверенное. Это работало. Кормление: «Ошибки нет. Есть система, в которой я не хозяин собственному горю». Происхождение: посчитано лично, за одну ночь, дважды. Тетрадь у меня теперь ест и такое.

Пока я писал, была ярость. Я говорю об этом, потому что врать здесь нельзя ни в одном месте. Ярость пришла ровная, сильная, рабочая, и ей некуда было встать. Я перебрал адреса. Сарма: делала всё, что можно, и больше. Корд: привёл меня к ней за руку. Гильдия: печатает учёт, учёт исправен. Контора колумбария: тариф как тариф. Контракт: я подписывал его сам, дважды, с гордостью, и подпись моя стоит на продлении, я помню, как рука перестала взвешивать чернила. Правила: каждое защищает кого-то живого, бригаду, борт, терминал. Я прошёл по всему списку, как проходят по контурам, и ни на одном адресе ярость не приживалась. Некого. В машине не было виноватого узла. Я закрыл тетрадь и посидел с этой яростью, пока она не улеглась туда, куда укладывается всё, чему нет адреса. Куда именно, я тогда не знал. Узнал позже, в другой раз, и это уже другой рассказ.

— Вариантов больше нет, — сказала Мири. Голос ровный, усталости в нём не бывает, но темп был ниже рабочего. — Есть просьба. Когда будешь записывать в тетрадь, запиши и меня. Я тоже искала.

Я открыл тетрадь и дописал одну строку в графу происхождения: «считали двое». Вслух не сказал ничего, и она не переспросила. У нас так принято: понятое не дублируют.

Утром я вернул Сарме таблицу.

Она была на месте, за тем же столом, при погашенной лампе, потому что уже был день. Я положил оба листа перед ней, ровно, как сдают документы.

— Ошибки нет. Работаю.

Сарма кивнула. Так кивают, когда принимают акт: без слов, с фиксацией. Ни соболезнований, ни благодарности, ни «ты правильно решил». Два мастера закрыли разбор по дефектной ведомости, в которой дефектом была жизнь, и развели документы по папкам. Я взял у неё бланк доверенности, пришедший к утру, подписал, и она отписала мне часы канала, всё по своему вчерашнему списку, пункт за пунктом, и всё работало, как она обещала.

Уже в дверях она сказала мне одну фразу не из списка:

— Вахты перекрою к полудню. Скажешь Корду сам, что тебе нужно.

Что мне нужно, я к тому времени знал.

Днём диспетчер терминала подтвердил график: окно погрузки открывается по расписанию, семьдесят шесть часов, реагенты пойдут с ночной смены. Борт встал под погрузку. Я слышал, как это началось: изменился гул, добавился кран, единственный живой, на времянках, чиненный не нами, а до нас, стучал стрелой где-то по левому борту, и стук был здоровый. Всё вокруг меня было исправно. Терминал, кран, борт, контракт, правила. В трёх прыжках отсюда через трое суток без меня закроют ячейку во втором ярусе снизу, и это тоже пройдёт исправно, по тарифу, в служебном порядке, если я не успею, а я не успею: посчитано, дважды, двоими.

День я прожил по частям. Оформил через доверенность первый пакет: подтверждение приёмки ячейки, реквизиты конторы, часы канала легли на это как надо, Сарма не обещала лишнего. Контора Целины отвечала с лагом в час сорок, и я ловил себя на том, что отмечаю этот лаг как отмечают знакомый интервал, и запрещал себе разворачивать, почему он знакомый. Потом спал, потому что Корд, встретив меня у столовой, посмотрел и сказал одно слово: «Спать», и это был не совет. Проснулся от смены гула: терминал начал предпогрузочную продувку магистралей, наши контуры откликались правильно, я лежал и слушал, как борт готовится к работе, которую я ему налаживал весь цикл. Борт был исправен. Я его таким сделал. В другой жизни, четверо суток назад, я бы за этот звук собой гордился.