— Он не вербует, — сказала Мири. — Он считает тех, кто подписал. Контора без имперского номера, направление окраинное, и каждый, кто туда уезжает, уезжает записанным. Я бы сказала, что это забота. Я воздержусь.

Подъёмные при явке, прочее по прибытии. Вербовщик забрал свой экземпляр, выровнял листы о стойку, и на этом церемония кончилась: следующего он уже видел сквозь меня. Я отошёл от стенда с ощущением человека, который закрыл наряд: работа была сделана правильно, в срок, и обсуждать в ней было нечего.

Предостережение Сармы лежало там, куда я его положил. Я его не забыл. Я вообще ничего не забываю, это моё проклятие и моя квалификация. «Выбирай следующий борт головой, а не глухотой». Я выбирал головой: голова прочитала тарифы, сверила с планом, которого больше не было, и выбрала лучший. То, что голова при этом слышала ровно ту же тишину, что и всё остальное во мне, к делу не подошьёшь. Формально её условие я выполнил. Неформально мы с ней оба знали, как это называется, просто её не было рядом, а сам себе я такие вещи в тот месяц не проговаривал.

Я подписал.

От стенда я пошёл не к причалам, а вдоль стены зала, и ноги сами вывели меня к ряду кабинок связи. Я не планировал этот заход. Он стоял у меня в ногах, как стоит в руках движение, которым тысячу раз закрывал один и тот же вентиль: явился на узел, оформился, дальше кабинка, жетон, форма, «у меня всё в порядке, работаю».

Ряд кабинок жил своей обычной жизнью. Из крайней доносился приглушённый мужской голос, диктовавший кому-то поздравление с интонацией человека, который читает по бумажке и сбивается. У третьей ждала очередь из одного: женщина в дорожном, с пакетом на коленях, из тех пакетов, что собирают в дорогу чужие заботливые руки. Обыкновенное место, каких на каждом узле по нескольку: сюда приходят люди, у которых кто-то есть на другом конце, и покупают жетон, и говорят в стекло положенные минуты, и уходят с лицом чуть более живым, чем пришли. Шесть лет я был одним из них и не знал, что состою в привилегированном сословии. Сословие определяется не тем, что ты говоришь в стекло. Оно определяется тем, что тебя на другом конце прокручивают.

Я взял в автомате жетон на видеопослание. Тариф был тот же, что всегда, у казённой связи тарифы меняются реже правительств. Кабинка попалась исправная: вентилятор работал ровно, свет не мигал, стул не шатался. В прошлой моей жизни была кабинка с барахлящим вентилятором, и я тогда не знал, что вспомню её добром: под шум легче говорить. Молчать в полной тишине тяжелее всего.

Я достал форму. Ту самую, выходную, которую надевал перед таким стеклом один раз, в «Тупике». Была ещё роба, «одежда получше», собранная в этом же году для другого случая, но та была для живой. Я надел форму, сел, поправил ворот по привычке, которой не хозяин, и опустил жетон.

Красный огонёк записи загорелся.

Я молчал.

Я не выбирал молчать. Просто из всех слов, какие я знал, ни одно не проходило по допуску. «Мама» не проходило. «У меня всё в порядке» не проходило тем более: это была правда, по документам у меня всё было в порядке, а правда без адресата не стоит записи. Начать с новостей я тоже не мог. Новости у меня были: контракт подписан, характеристика лучшая, долги закрыты, остаток шесть сорок. Целый доклад по форме, из тех, что я надиктовывал в это стекло шесть лет, и каждый из них где-то там, на другом конце, прокручивался на экране терминала, между сменами, в комнате при диспетчерской. Доклад был готов. Не было конца связи. Доклад без конца связи называется иначе, и как он называется, я выяснял прямо сейчас, опытным путём, на себе.

Я сидел прямо, в форме, лицом в объектив, как сидел перед этим стеклом мальчишкой, курсантом, лейтенантом, пассажиром, стажёром, и молчал всё оплаченное время, до последней секунды. У неё была одна секунда молчания, о которой в нашей семье не говорили. Теперь у меня было своё молчание, длиной в целый жетон. Наследственность по этой линии оказалась сильная.

Огонёк погас. Терминал вывел вопрос: отправить, удалить.

Я смотрел на эти две кнопки, и обе были не мои. Отправлять было некуда: техника не читает реестров, но я-то читал. Удалять было нельзя: это молчание я оплатил и высидел честно, оно было настоящее, а настоящее не стирают. И тогда я увидел третью кнопку, ниже, мельче, кнопку, которой не замечал все шесть лет, потому что ни разу не были нужны её услуги: «Сохранить как черновик».

Кнопка была затёртая. Ею пользовались. Я был не первый.

Я нажал. Терминал сообщил, что черновик сохранён и доступен с любого узла сети по моему номеру. Есть, оказывается, письма, у которых нет адреса, и у казённой машины для них предусмотрена кнопка. Кто-то очень умный проектировал эту кабинку. Я вышел, повесил форму обратно в ящик, к остальному, и постоял секунду над открытым ящиком, глядя на своё хозяйство.

Полки переезжали со мной уже третий раз. Вексель без цены, одной строкой, не будем об этом. Чистый лист. Сложенный лист со словом, которое я никому не показываю. Значок в кармане тетради. Стамеска. Треть изоленты у документов. И теперь ещё черновик без адреса, который не весит ничего и поедет со мной по номеру, с любого узла. Багаж, который не досматривает ни одна таможня, стал на единицу тяжелее. Тетрадь лежала сверху, кормленая, потолстевшая за контракт так, что застёжка стала застёгиваться с усилием. Тетрадь ела хорошо. Я ел как получалось.

Вечером я её покормил ещё раз, последний перед дорогой. Запись вышла короткая: «Для писем без адреса существует хранение. Кнопка затёртая: способ проверен не мной одним. Происхождение: кабинка связи, лично». Я перечитал, подумал и ничего не добавил. В тетрадь идёт проверенное и работающее, а работает ли черновик без адреса, покажет длинная база. Но кнопка существовала, и затёртость её была фактом, а факт затёртости говорил о людях больше, чем вся статистика Гильдии: нас таких, пишущих в никуда и не стирающих, набралось на износ целой кнопки. Тетрадь приняла запись спокойно, как принимала всё: у неё не было мнений, у неё был учёт. За это я её и кормил с «Пеликана».

Ящик я закрыл на замок под петлёй Жилы. Петля легла плотно, замок сел как влитой: шов «для души» держал крепление лучше заводского. Я подёргал крышку, как дёргают чужой строп, по привычке не верить, и крышка не подалась ни на волос. Сверху, в такелажной обвязке Стропа, ящик стал единым предметом, монолитом, который можно ронять, кантовать и сдавать в любой багаж без единой мысли о содержимом. Со стороны так и выглядело: человек с двумя ящиками, всё имущество в двух руках, удобно жить. Изнутри в ящике ехало больше, чем я мог поднять, но на весах это не отражалось.

Ночевал я в наёмной ячейке при узле, стандартной, на один сон. В таких ячейках я просыпался за жизнь раз двести, и все двести раз первым делом слушал, где я: по гулу вентиляции, по частоте помпы, по шагам за переборкой. Ухо доложило: узел, ярус жилой, компрессор станции здоров, лифтовая шахта в дальнем конце коридора работает с тем самым призвуком, который я узнал бы из тысячи. Лифт. Обыкновенный станционный лифт, певший на границе слышимости, как пел когда-то другой, в другом месте, для двоих слушателей, из которых по-настоящему слышал один, а по-настоящему слушала другая. Я не пошёл к шахте. Я отметил в уме, что когда-нибудь, на каком-нибудь узле, попрошу Мири послушать лифт со мной, вдвоём, через мой вход. Отметил и убрал в план. План у меня теперь был короткий, зато всё, что в него попадало, я выполнял.

Вечером Мири закрывала журнал.

Она делала это вслух, то есть по-нашему: не спрашивая, но и не скрывая, ровным голосом. Раздел «Дятел» закрывался с перечнем: контракт исполнен, продление исполнено, петель столько-то, аварийных столько-то, приёмок без замечаний одна, и далее по графам, которые я знал наизусть, потому что сам их заполнял руками все эти месяцы.

В перечне не было ни пачки, ни четырёх суток, ни трёх прыжков. Я слушал и ждал, дойдёт ли она до тех недель хоть какой-нибудь графой, и она дошла, одной строкой, в самом конце описи: «Прочие события периода: отражены в разделе „не для отчёта“. Раздел не оглашается». Вот и вся бухгалтерия. Существует, оказывается, учёт, который ведётся полностью, честно, без пропусков, и при этом не оглашается никогда и никому, включая тех, кто в нём записан. Раньше я думал, что так устроена только моя тетрадь. Теперь нас с такой бухгалтерией было двое, и вторая вела её аккуратнее.