— Тогда я иду с вами, — повторила Зилья. — Можете напялить на меня один из тех бесформенных плащей и жуткую шляпу, которые вечно носит ваше братство. Охотников на ведьм не любит даже собственная стража барона. Они начинают нервничать и поэтому не станут рассматривать, кто там под этой шляпой прячется.

Матиас понял, что выбора у него нет, и кивнул.

— Штренг, пусть Эльдред подберет для фройляйн Марковой подходящую одежду и снабдит всем необходимым оружием.

Наемник развернулся и направился исполнять приказ, напоследок сально подмигнув. Матиасу этот жест совершенно не понравился — как не понравился и румянец, предательски проступивший на его собственных щеках после этого. Он позволил Зилье Марковой присоединиться к отряду, потому что так будет правильно. И никаких других причин искать не стоило.

— Должен вас предупредить — капитан Мейссер отправится вместе с нами, — добавил охотник. — Можно сказать, он наше ходячее приглашение. Да, искушение велико, — он упреждающе поднял руку, — но постарайтесь его не убить. По крайней мере до тех пор, пока мы не проберемся в Шлосс фон Готц.

— И все-таки я бы посоветовал вам воздержаться от подобных нагрузок после столь трудного выздоровления, ваше превосходительство. — Фюрхтеготт уже давно не ощущал такого бескрайнего, всепоглощающего ужаса, но теперь вновь столкнулся с ним в полной мере. Он дрожал от беспомощного страха, гораздо более сильного, чем тот, что испытывает ребенок, глядя на тени в комнате и воображая жутких чудовищ, чем тот, что испытывает дровосек, услышавший, как посреди ночи в дверь скребется волк.

Когда барон издавал свой указ, Фюрхтеготт еще не отошел от потрясения, вызванного смертью Маркова, и был не в состоянии осознать все последствия этой выдумки. Городские склады с припасами окажутся открыты, и чернь сможет разграбить их в свое удовольствие. И если граф Альберих Гаупт-Андерссен не снимет в ближайшее время карантин, если он не удовлетворится тем, что чуму удалось победить, то в Вуртбаде начнется голод. Шансов на то, что зиму удастся пережить без потерь, и раньше было мало, но фон Готц постарался сделать так, чтобы их не осталось вовсе.

Однако сейчас Фюрхтеготту хватало других, более насущных забот. Он отчасти клял себя за то, что излишне поторопился записать указ барона и передать бумагу стюарду — и не сообразил одной вещи. Фон Готц распорядился устроить большой праздник в честь победы над чумой, и на пиршество созывалось все городское дворянство. Следовало догадаться, что барон не стал бы организовывать мероприятие таких масштабов, если бы не собирался присутствовать там лично.

Чародей смотрел на чудовище, рывшееся в собственном гардеробе в попытках отыскать какой-нибудь наряд, еще способный налезть на раздутую тушу. Фюрхтеготт задумался о том, что же должно твориться с разумом барона — почему он до сих пор не понял, что происходит с ним, как он не видит, во что превратился? Фон Готц продолжал вести себя так, словно оставался прежним. Что это — безумие или нечто еще более неестественное?

— Ты так заботишься о моем благополучии, дорогой Фюрхтеготт, — булькнул барон. — Но я полон жизни и нуждаюсь в активной деятельности. Я слишком долго просидел взаперти в своих покоях, и мой разум алчет развлечений. Не беспокойся, дружище, — от переутомления я не умру.

Вот с этим Фюрхтеготт не мог не согласиться. Он испробовал все известные ему яды и немало отрав, составленных на ходу из компонентов, хранившихся в мастерской, а барону все оказалось нипочем. Его телосложение сейчас уже даже отдаленно не напоминало человеческое, а внешний облик — и того более. Возможно, чистая сталь или некая боевая магия еще смогли бы уничтожить чудовище, но после того, что барон сотворил с Марковым и собственной стражей, чародей сомневался, что ему хватит крепости духа проверить эту теорию.

— Чего загрустил, колдун? — Звук, исходящий от туши барона, больше походил на кошачью отрыжку, чем на человеческий смех. Если моя болезнь вернется, ты просто еще раз меня вылечишь. И это только лишний раз докажет твое безукоризненное владение тайными искусствами.

Чародей заставил себя взглянуть на барона, в две лужицы черной жижи, заменявшей тому глаза.

— Я не возьму на себя ответственность за ваше здоровье, если вы не будете соблюдать мои рекомендации, — заявил Фюрхтеготт так неодобрительно, как только смог. — Вы совсем недавно оправились от невероятно опасной болезни, и ваше тело все еще слабо, даже если вы этого не ощущаете. В нынешнем состоянии вы очень уязвимы к любым тлетворным парам. Вот почему вам стоит оставаться в личных покоях и никого к себе не пускать. — Чародей поднял руки. — А вы, судя по всему, намереваетесь свести на нет все мои труды и отправиться на пир, куда соберутся сотни людей со всего города и куда каждый может притащить целый букет заболеваний!

Барон фон Готц — вернее, существо, в которое он превратился, — воззрился на Фюрхтеготта с почти детским раскаянием и кивнул едва ли не со смущением.

— Прошу прощения, магистр, — проквакала тварь, — вам, безусловно, виднее.

С этими словами она поползла обратно к кровати, и горностаевая мантия, которую она успела вытащить из шкафа, волочилась позади нее, как хвост улитки.

— Оставайтесь здесь и отдыхайте, — ответил Фюрхтеготт, мгновенно ожившись. — Я вернусь через несколько минут и принесу вам лекарство.

Чародей ушел, довольный тем, что фон Готц задернул шторы балдахина, чтобы никакой гадкий сквозняк не подул на него, когда дверь откроется. К тому же, если бы не эти шторы, кто-нибудь, проходя по коридору, мог бы случайно увидеть барона — а это уже вовсе ни к чему.

Фон Готц становился все более и более непредсказуемым и неуравновешенным. И Фюрхтеготт понятия не имел, сколько еще времени ему удастся контролировать это чудовище. Пришло время удирать, если только он не хочет угодить на виселицу или на костер охотников на ведьм. Значит, нужно забрать самые ценные из личных вещей и выскользнуть из замка, когда начнется праздник. Стража будет слишком занята проверкой прибывающих гостей и не обратит особого внимания на уходящего.

В это время в спальне барона мерзкая масса гнилой плоти и торчащих костей снова стекла на пол. Когтистые пальцы фон Готца погладили мягкий густой мех горностаевой мантии. Он всегда так великолепно выглядел в этом роскошном облачении. Барон перевел вязкие, липкие глаза себе под ноги, представляя, сколько народу соберется этажом ниже. Это же его праздник, в конце концов. И будет верхом неприличия, если сам хозяин не покажется перед гостями.

Когти барона начали терзать застежку мантии, пытаясь застегнуть ее на распухшей шее. Он намеревался предстать перед собравшимися во всем блеске.

— Похоже, зря мы тащили с собой все эти инструменты. — Карандини поднял повыше кирку, отобранную у зомби, и зашвырнул подальше в тоннель.

Некромант поморщился, глядя на лохмотья шкуры, свисавшей с плеч оживленного скавена, — зубы крыс Сиббечая основательно над ней потрудились. Вытащив из складок рясы кинжал, Карандини принялся срезать болтающиеся лоскуты плоти, покрытой мехом.

Некромант и его немертвые помощники уже битый час следовали за Сиббечаем по лабиринту тоннелей и коридоров. Скавены их больше не беспокоили, но Карандини не сомневался, что жестокосердный подземный народец не забыл про незваных гостей. Каждый раз, когда некромант представлял себе нелюдей, следящих за каждым их шагом и дожидающихся подходящего момента для атаки, волосы у него на загривке вставали дыбом.

Наконец отряд добрался до стены из камней, уже давно пробитой насквозь и наспех заложенной. Как и те кирпичи в стене канализации, эти камни укладывались так, чтобы их можно было легко вытащить и выбраться из тоннелей наверх. Крысолюды сочли правильным прорыть норы до самого замка, чтобы отправлять шпионов к власть имущим и наблюдать за миром, раскинувшимся над их потайным королевством.

— Хватит жаловаться, некромант, — насмешливо откликнулся Сиббечай. — Мутанты сделали за нас всю работу. Нам теперь осталось сдвинуть всего несколько каменных блоков, и желанная добыча окажется у меня в руках. Вели своим тварям приниматься за дело. — Он указал когтистым пальцем на стену. — Я начинаю терять терпение.