Женщина с ненавистью смотрела на знакомое лицо, покоившееся на подушке, на маленькие пухлые руки, скрещенные на груди. Ей не стоило обманываться тогда. Пыл Манфреда начал угасать, пока наконец его блуждающий взгляд не остановился на другой, более симпатичной мордашке. Да, следовало с самого начала ожидать, что так все и кончится, но женщина все равно чувствовала себя обманутой.

Она наклонилась над кроватью, и случайный лунный луч, просочившийся сквозь прикрытые ставни, осветил ее бледную руку, покрытую черными волдырями. Женщина склонилась к лицу спящего, злорадно улыбнувшись. Она медленно наклонялась все ближе и ближе, пока не коснулась губами губ человека, которого так глупо позволила себе полюбить. Когда она отстранилась, спящий купец беспокойно всхрапнул, и женщина замерла на мгновение, пытаясь понять, не разбудила ли она его. А затем презрительно прищурилась, поняв, что ей все равно. Что он может ей сделать? Она и так уже покойница.

Женщина презрительно плюнула прямо в приоткрытый рот купца, надеясь, что зараза, бурлившая в ее теле, передастся и этому предателю. Манфред шевельнулся, но не проснулся. И, метнув на него последний, полный ненависти взгляд, Вира Штаубкаммер скользнула обратно в темноту. Снова скрипнула дверь, нарушая ночную тишину, а затем все смолкло, и только раскатистый храп речного купца продолжал звучать в убогой комнатушке.

— Плодотворно ли прошел ваш вечер, ваше превосходительство? — поинтересовался облаченный в ливрею слуга, протягивая руку, чтобы забрать у хозяина плащ.

Первые лучи встающего солнца уже озарили улицы Вуртбада, и те вновь начали наполняться привычным шумом.

— Более чем плодотворно, — ответил его дородный хозяин, растягивая пухлые губы в скабрезной ухмылке. — Прямо-таки до неприличия прекрасно, если можно так выразиться.

Оставив плащ слуге, он прошел в просторный зал и прихотливо оглядел мозаичный пол, мраморные колонны и обшитые панелями стены, в очередной раз напоминая себе, что все это принадлежит ему.

— Мне стоило родиться аравийским шейхом, Фриц, и тогда можно было бы не переживать о приличиях.

— Конечно, ваше превосходительство, — откликнулся Фриц, торопясь следом за хозяином, а за Фрицем в огромный холл зашли двое солдат в зелено-белой униформе, державшиеся рядом.

Заметив их появление, хозяин махнул мясистой рукой, веля им убираться.

— Какие же они назойливые, эти рубаки, — проговорил толстяк.

— Они просто выполняют приказ, ваше превосходительство, — откликнулся Фриц. — В конце концов, это их долг — защищать вашу особу и не допускать, чтобы кто-то навредил вам.

— Возможно, — вздохнул хозяин — Но они такие отвратительно обыкновенные… Следует заменить их кем-нибудь более впечатляющим. Какими-нибудь орками из Срединных гор или, может быть, шайкой сартозских пиратов! — Толстяк зашелся смехом, перешедшим в сухой, надрывный кашель.

Фриц подался было вперед, но хозяин жестом велел ему не вмешиваться.

— Вам стоит быть осторожнее, — заметил Фриц с явной тревогой.

В этих борделях вечно кишмя кишели всевозможные болезни, и каждый раз, когда его хозяин посещал их, то возвращался нездоровым.

— Пустяки, Фриц, — ответил толстяк. — Простыл, только и всего.

И с этими словами барон Фридо фон Готц, кузен курфюрста графа Альбериха Гаупт-Андерссена Штирландского, губернатор Вуртбада и всех прилегающих земель, направился вверх по лестнице, намереваясь вздремнуть в своих покоях несколько часов, перед тем как приступить к скучным служебным обязанностям, ждущим его впереди. Фриц слышал, как стучат по мозаичному полу сапоги барона и как этот ритмичный стук то и дело прерывается очередным приступом кашля.

Катайские шелка укрывали огромную кровать, вырезанную из выбеленного эстальского дерева. Резьба на спинках изображала резвящихся морских русалок и других сказочных чудовищ, сплетающих щупальца и чешуйчатые хвосты в тревожный узор. Бархатные шторы балдахина были привязаны к похожим на колонны столбикам шелковыми шнурами. А посреди всего этого изобилия возлежала огромная гора человеческого мяса. Шелковые простыни прикрывали наготу, а похожие на сосиски пальцы хватали с блюда виноград с жадностью северного берсеркера, ворвавшегося в монастырь. Но, пока руки и рот утоляли голод, глаза на одутловатом лице тревожно смотрели на собравшихся возле постели, взгляд беспомощно перескакивал с одного лица на другое.

— Ну? — наконец спросил барон Фридо фон Готц дрожащим от нетерпения голосом.

Трое врачей переглянулись промеж собой — каждый надеялся, что первым заговорит кто-то другой. Наконец один из них, самый пожилой, стоящий у левого края, худой настолько же, насколько толстым был Фридо, моргнул и нервно прокашлялся.

— Ну, — начал доктор Клейст, как будто подражая взволнованному тону барона, — после тщательного осмотра мы вынуждены согласиться, что… что это совершенно точно нарывы, ваше превосходительство. — Клейст беспомощно развел руками.

Барон фон Готц зарычал, брызгая слюной.

— Безусловно, это может свидетельствовать о самых разных заболеваниях, ваше превосходительство, — поспешно добавил второй медик, стоявший справа, стараясь погасить беспокойство барона.

Этот и сам был грузным, будто в подражание своему высокородному хозяину. Жилет из полубархата обтягивал его полный живот, едва не лопаясь по швам. Доктор Геринг заметил, как барон перевел на него взгляд, полный надежды.

— Я бы хотел проколоть гнойник еще раз и изучить жидкость, выделяющуюся из раны.

Барон, в этот момент запихнувший в рот целую пригоршню винограда, едва не поперхнулся.

— Мерзкая пиявка! — огрызнулся он. — Ты уже довольно крови из меня выпил этим утром и больше не получишь!

Барон перевел взгляд на третьего из врачей, пока что хранившего молчание. Доктор Штубер был старше обоих товарищей, полностью лыс и просто одет, безо всяких изысков. Штубер отличался нездоровой брезгливостью, начисто брил все тело и каждое утро пил уксус, чтобы разжижить кровь и не позволять ей перегружать сердце. Ходила известная байка, что доктор сжигал единожды ношеную одежду, не ел мяса, если не успевал осмотреть животное до того, как его зарежут, и мыл руки горячей водой после того, как прикоснулся к другому человеку, чтобы удалить малейшие следы заразы. Даже сейчас Штубер потирал друг о друга руки, будто пытался стереть с пальцев инфекцию. Барон позволил доктору заговорить и пожалел об этом сразу же, как только тот раскрыл бледный рот.

— Это могут быть обычные свищи, — заявил Штубер с самоуверенностью площадного пророка. — Я предостерегал его превосходительство насчет увеселений с простолюдинами. Они служат рассадником дряни всех сортов. — Доктор заметно поежился.

— Я полагал, что от вас будет куда больше пользы, герр доктор, — предупредил барон, и Штубер побледнел до серости. — У меня в застенках хватает места для недовольных. Нельзя держать гончего пса в конуре, он должен бегать на воле и охотиться. — На лице толстяка расцвела самодовольная ухмылка. — В конце концов, даже такая достойная женщина, как баронесса, не в состоянии удовлетворить мой выдающийся аппетит.

Сказать по правде, жена Фридо не позволяла к ней прикасаться с тех пор, как он превратился в нечто, «чему место на скотном дворе, а не во дворце». Но слова Штубера заставили барона задуматься. Может, все тревоги были напрасными? Может, это просто симптом какой-то постыдной болезни? Такая простая болячка показалась ему желаннее визита Императора в сравнении с нависшей над Вуртбадом чумой.

— Возможно, все и впрямь настолько просто, — раздался еще один голос.

Все обернулись к высокому худому человеку, сидевшему в одном из кожаных кресел, в изобилии расставленных в спальне.

Этот мужчина был моложе докторов, а половину лица его закрывала густая черная борода, свисавшая на грудь. Голову венчала круглая шапка, расшитая золотыми листьями и завитками, сочетавшаяся с яркими свободными одеждами. Посох, такой же золоченый, стоял, прислоненный к стене. Стоило его хозяину подняться с места и требовательно шевельнуть пальцами, как посох сам скакнул ему в руку. Трое докторов недовольно заворчали, ничуть не впечатленные бахвальством чародея. Тот, заметив их реакцию, улыбнулся — доктора были столь же бесполезны для него, как и он для них. Пришла пора осадить этих сладкоречивых подхалимов. Они ошиблись в своем пациенте. Сегодняшним утром барон фон Готц не собирался довольствоваться ни утешительными заверениями докторов, ни бесполезными снадобьями — он был напуган и имел для этого все основания. Доктора прекрасно это понимали. Никто из них не желал подтверждать страхи барона, но никто не мог и толком обнадежить его. Здесь мог помочь только чародей — и тот собирался воспользоваться этим, чтобы заслужить милость покровителя.