Охотник снова посмотрел на изувеченное тело Вильгельма — человека, выступившего против богов и чудовищ ради спасения собственных сыновей, рискнувшего своей бессмертной душой, чтобы обеспечить им безопасность и благосостояние, — а затем оглянулся на обезображенные порчей останки Антона. И даже в чем-то пожалел старика, увидевшего, как умирают его мечты.

— Нет, — ответил Матиас наемнику. — Мы унесем их отсюда и сожжем на открытом воздухе. В более чистом месте.

Двое всадников медленно ехали по дороге, уходящей прочь от Клаузберга через холмы и пшеничные поля. Дальше она должна была соединиться с широким трактом, ведущим обратно к Вуртбаду.

Первый из всадников молчал. Его лицо закрывали широкие поля шляпы, и он полностью погрузился в размышления о вещах и решениях, которые не желал обсуждать вслух.

Помощник охотника на ведьм ворчал себе под нос, ежась от утреннего холодка:

— Можно было хотя бы подождать, пока иней не сойдет. К чему спешить, Матиас? Можешь и через неделю свой доклад представить, никто не будет жаловаться.

Охотник на ведьм не удостоил наемника ответом, разглядывая склоны холмов, каменные насыпи и деревья, шевелящие ветками от ледяного ветра.

— Я-то думал, тебе хочется поскорее набить карманы храмовым золотом, — ответил Матиас с некоторой укоризной.

Штренг, как обычно, предпочел не замечать недовольство патрона его откровенным шкурным интересом.

— Ага, было бы здорово снова услышать, как в карманах звенят монеты, — ответил он и хмуро добавил: — Хотя мы могли бы заработать и побольше.

Матиас обернулся в седле, сурово воззрившись на помощника.

— Что за своекорыстную чушь я слышу? — спросил он.

— Я просто хочу сказать, что мы за свои труды могли бы получить побольше, — откликнулся Штренг. — Пять золотых за старого Клаузнера, еще семь — за его сынка-вампира и еще девять — за Коля и его ребят. — Глаза наемника жадно сверкнули. — И могли бы еще побольше заработать — вот к чему я веду.

— Давай начистоту, — оборвал его Матиас. — Эти намеки меня утомляют.

— Ну, — хмыкнул Штренг, поудобнее устраиваясь в седле, — тот вампир же напал на Грегора Клаузнера, и теперь парню нездоровится. Может, если бы мы погодили немного, то подзаработали бы еще семь золотых.

Охотник на ведьм поморщился и отвернулся, снова устремляя взгляд на поля и холмы.

— Не было никаких признаков того, что в жилах Грегора течет вампирская порча, — произнес он. — Жестокое нападение монстра, смерть отца и открывшаяся ужасная правда о семейном наследии естественным образом подорвали его здоровье. В этом мире и так хватает чудовищ, — хмуро добавил Матиас, — и не нужно выдумывать новых.

— Мне, честно говоря, понравилось, как лежит в руке его меч, — не отступил Штренг. — Добрый клинок. Даже жалко было возвращать. И если бы Грегор превратился в вампира или оказался замешан в отцовской ереси…

— Можешь забрать половину моего гонорара, — огрызнулся Матиас, — если это утихомирит твой злокозненный язык.

Подобные споры между храмовником и его помощником не утихали никогда. Будучи материалистом и любителем мирских благ, Штренг старался выжать из обязанностей охотника на ведьм всю возможную выгоду и никогда не стеснялся озвучивать свои предложения.

Матиас знал, что в мире немало людей, использующих в собственных эгоистичных целях власть и почет, которые приносило ремесло искателя ведьм. И Тульманна это удручало — он не был уверен, что сумеет вечно противостоять искушению поступить так же.

— Оставь свои грязные деньги при себе, Матиас, — вздохнул Штренг. — Ты же знаешь, я не такой. — В голосе наемника проскользнула нотка искренней обиды и разочарования. Однако он почти сразу же взял себя в руки и спросил: — Значит, обратно в Вуртбад, а?

Матиас кивнул, выпрямляясь в седле. Ему в голову пришла еще одна мысль.

— Есть вероятность, что мы еще сумеем напасть на след Вейхса. И если остается хотя бы маленький шанс на поимку этого человека, то я ни за что не позволю ему улизнуть, — добавил он со злостью, вспомнив мерзавца-доктора и его уродливые, нечестивые эксперименты с искажающим камнем.

Он много лет охотился за этим человеком, и ему пришлось убить немало испорченных им жертв. А теперь появилась книга богохульных знаний, принадлежавшая Гельмуту Клаузнеру. Вильгельм, умирая, сознался, что передал том кому-то в Вуртбаде. И, возможно, придется немало потрудиться, чтобы найти того, кому старик доверял достаточно, чтобы отдать эту книгу. К тому же вампир Сиббечай по-прежнему оставался на свободе и тоже продолжал искать гримуар — и уже этого хватало, чтобы охотник на ведьм взялся за расследование с удвоенной силой.

Подумав о том, как некрарх мог бы использовать эти гнусные записи, Матиас поднял коня в галоп и вскоре унесся далеко вперед, оставляя помощника позади.

— Ну что ж, — буркнул Штренг, подхлестнув своего скакуна, — в Вуртбаде хотя бы вина и девок хватает.

Грегор Клаузнер лежал на кровати, укутанный в плотные меховые покрывала, опустив голову на подушки. Он слышал тихий и взволнованный голос матери, раздававшей указания сновавшим вокруг постели слугам. Он чувствовал, как кто-то мягким полотенцем вытирает с его лба лихорадочный пот. Ноздри щекотал густой и едкий запах целебных трав, тлеющих в стоящей рядом урне. Но все эти ощущения казались нереальными и как будто чужими. Словно разум Грегора отделился от тела и наблюдал за всем со стороны.

Его мысли раз за разом возвращались к брату и отцу, убитым мерзким чудовищем, напавшим на их дом и запятнавшим их имя. Клаузнеры так боялись гнева призрака, преследовавшего их столетиями, что благородные мужчины этого рода поколение за поколением практиковали неописуемо жуткий ритуал. Вампир едва не утолил наконец свою жажду мести, но он совершил одну ошибку. Он не прикончил Грегора Клаузнера.

Молодой дворянин по-прежнему чувствовал во рту едкий вкус крови Сиббечая — несколько капель этой дряни угодили Грегору на губы, когда вампир отшвырнул его прочь после угроз Вильгельму.

Отец увел монстра прочь, надеясь спасти сына, но на самом деле вампир уже успел сделать свое гнусное дело. От мысли о жестоком коварстве этой твари Грегора охватил гнев, и он застонал. Теплые и мягкие руки тут же погладили его по щекам, стараясь унять боль.

Где-то глубоко в душе Грегор даже смеялся над этим. К чему эти усилия? Они что, не видят? Не понимают?

Охотник на ведьм понял — или как минимум заподозрил. Вот почему он, неловко откланявшись, так спешно покинул замок. Тульманн знал, что ему придется сделать, если его подозрения подтвердятся. И уехал, тщетно надеясь, что Грегор поправится, что его жажда жизни переборет ту скверну, что пыталась поглотить его душу.

Но никакой жажды жизни у Грегора не осталось. Теперь имело значение только одно — он должен найти и уничтожить тварь, погубившую его и его семью. Он должен выследить и убить вампира по имени Сиббечай, потому что не осталось больше никого, кто мог бы сделать это, — как не осталось никакого другого способа очистить имя Клаузнеров.

Грегор чувствовал присутствие вампира, чувствовал, как тот ранним утром торопится обратно в убежище. Теперь между ними возникла связь — узы порчи, привязавшие их друг к другу.

Грегору оставалось только воспользоваться этой связью, пойти по следам Сиббечая и заставить ответить за все его чудовищные грехи. Прежде чем Грегор позволит оборваться собственной оскверненной жизни, он увидит, как падет некрарх.

Юноша откинулся на подушки, глядя на темные силуэты матери и слуг, стараясь не обращать внимания на сияющие линии, вспыхивающие в серых и бесформенных пятнах на теплую текучую кровь, зовущую его. И расплакался, не зная, как долго сумеет противостоять этому зову.

Тени в сырой и мрачной пещере стали еще темнее — как будто сгустки бездонной черноты пытались обрести форму и фактуру. Холодок, висевший в этом позабытом богами месте, превратился в ледяную стужу, и едкая вонь, наполнявшая пещеру, стала вовсе невыносимой. Небольшой лесистый холм некогда был рукотворной насыпью, погребальным курганом для голых полуразумных дикарей, бродивших по имперским землям за века до рождения Зигмара. Такие места древней смерти обладали силой, и эта мрачная сила пропитывала камни и землю, заставляла зверей рычать, а людей — отводить глаза. Такие ненавистные места манили к себе порождения ночи и ужаса, сияя, как черные маяки.