Распятый на дыбе дворецкий жалобно всхлипнул.

Матиас упреждающе поднял руку, приказывая наемнику подождать немного.

— Моему помощнику не терпится взяться за работу, — начал охотник, и его бархатный голос стал холодным и угрожающим. — Дай мне повод не подпускать его к тебе — и я не подпущу. Все, что от тебя требуется, — рассказать мне то, что я хочу услышать.

Услышав эту угрозу, Коль застонал. Он широко раскрыл глаза, затравленно и жалобно глядя на своих мучителей. Матиас с удовлетворением отметил смирение, плескавшееся в этих глаза.

— Я знаю, что этим нечестивым ритуалам тебя обучил хозяин, — заявил охотник на ведьм. — Он сам в этом признался.

Пленник снова застонал — если у него и оставалась какая-то надежда на то, что Вильгельм Клаузнер сумеет его спасти, то теперь она улетучилась.

— Должен признать, мне далеко не сразу удалось разговорить его, — продолжил Матиас, улыбнувшись. — Он упорно повторял, что понятия не имел о твоих планах, и совершенно очевидно желал переложить всю вину за эту ересь на тебя.

Коль взрыкнул, затем в отчаянии зарыдал, услышав о предательстве патриарха. Тульманна ничуть не беспокоило то, что пришлось солгать, — преданность Коля хозяину была самым большим препятствием на пути к нужным ответам. И как только это препятствие исчезнет, дворецкий охотно расскажет все, что нужно.

— Лорд Клаузнер не стал бы… — пробормотал Коль опухшими, разбитыми губами.

Охотник на ведьм уцепился за этот отчаянный протест.

— Твой хозяин сейчас озабочен спасением собственной шеи, — проговорил Матиас. — Он готов выставить еретиком любого человека в этом доме, если это как-то поможет ему избежать петли и не занять твое место на дыбе, — закончил он с некоторой злобой.

— Я преданно служил ему! — всхлипнул Коль. — Все, что я делал, я делал по приказу хозяев!

Матиас мрачно усмехнулся и провел рукой по чересчур длинным клещам.

— Я где-то уже видел похожую эпитафию, — протянул он, делая вид, что задумался, а потом притворно ахнул, будто от нахлынувшего озарения. — Ах да, Машерат, капитан сильванийской гвардии Влада фон Карштайна! Кажется, что-то такое написали на том десятифутовом столбе, на который его насадили. Поговаривали, что эта свинья неделю умирала… — Матиас холодно взглянул на распятого дворецкого. — Но я жду, что ты будешь посговорчивее, чем Машерат.

Коль зажмурился, не в силах выносить пристальный взгляд охотника на ведьм.

— Лорд Клаузнер дал мне пергамент, где он описывал ритуалы, которые мне следовало провести. Он сказал, что эти ритуалы предназначены для защиты его семьи и для сдерживания сил Древней Ночи.

Матиас кивнул, обдумывая услышанное.

— Значит, старый Вильгельм никогда не показывал тебе никакой книги или других чародейских записей? Он дал тебе только этот пергамент, исписанный его собственной рукой? — Охотник принялся расхаживать по камере. — Скажи-ка, а отец Вильгельма точно так же проинструктировал тебя насчет этих ритуалов?

С лица Коля сошли последние остатки румянца. Дворецкому явно стало не по себе, когда Матиас упомянул его участие в предыдущих преступлениях. Время тщательно выбираемых слов и напускной доброты миновало. Охотник на ведьм метнулся через пыточную и хлопнул обеими ладонями по поверхности стола.

— Я прекрасно знаю, сколько зла ты сотворил, Ивар Коль! — отчеканил он. — И ты ответишь за каждое прегрешение, очерняющее твою мерзкую душонку! Но сначала ты расскажешь мне, откуда узнал про эти богомерзкие ритуалы, а затем укажешь, где вы ее храните!

— Храним что? — Сорванный голос Коля напоминал писк.

Охотник наклонился, оказываясь практически нос к носу с узником.

— Гримуар, — прошипел Матиас. — Источник всей этой скверны. Чародейскую книгу Гельмута Клаузнера.

Грегор стоял рядом с дверью, молча глядя на больного, изможденного патриарха. Старик смотрел на него в ответ, и в его глазах было столько стыда, что Грегор понимал: охотнику на ведьм уже не нужно убивать Вильгельма. Когда отвратительная правда вскрылась, все, чем был старший Клаузнер, сгинуло бесследно.

Никто не вспомнит героя, добиравшегося до самых темных уголков Империи в погоне за врагами человеческими. Никто не вспомнит великодушного правителя, заботившегося о процветании и безопасности своих земель. Возможно, никто даже не вспомнит, как горячо он любил свой дом и как бесконечно был привязан к своей семье.

— Мне так невероятно жаль… — прохрипел старик наконец. — Я никогда не задумывался о том, как все это повлияет на вас с Антоном. Я никогда не предполагал, что мои преступления опозорят вас. Я бы не задумываясь рискнул самим собой, но никогда не позволил бы вам пострадать за мои грехи. — Голос Вильгельма стал умоляющим. — Прошу, поймите это. Я никогда допустил бы, чтобы с вами что-то случилось. Все, что я делал, я делал ради вашей безопасности.

— Я понимаю, отец. — Грегор отошел от стены и направился к кровати. — Но и ты должен понять кое-что. Ты должен понять, что не тебе решать, кому жить, а кому умирать, и неважно, чего ты надеялся добиться и кого желал защитить. Ничего хорошего подобные поступки принести не могут. Разве ты не видел этого?

Старый патриарх в отчаянии застонал.

— Я вижу, — ответил он. — Теперь я вижу. Раньше не видел — а может, просто не желал видеть. Коль раскрыл мне мрачный секрет нашего рода, и твой дед на смертном одре рассказал, что нужно делать, чтобы спасти нашу семью от зла. Я пришел в ужас, когда услышал об этом. Я понимал, какое зло творю, но убеждал себя, что это необходимое зло.

Вильгельм ухватил сына за руку, стискивая его пальцы с такой силой, что Грегор даже удивился.

— Ты должен уехать отсюда! — проговорил старик. — Когда солнце взойдет, забирай мать и Антона и уезжай! Не сомневайся в моих словах! — гневно добавил Вильгельм, заметив растерянность на лице сына. — Если ты хоть когда-то любил и почитал меня, то послушай сейчас в последний раз! Здесь больше не безопасно. Я полагал, что этого не произойдет, что оно оставит нас в покое, если мы оставим в покое его… — В слезящихся глазах старика промелькнул испуг. — Зло нельзя укротить, — продолжил он. — Его необходимо выследить и уничтожить, не допускать, чтобы оно набирало силу, не щадить. Вот в чем самый страшный грех нашей семьи. Мы боялись выступить против врага и прятались за чарами и стенами, выстроенными на крови невинных. Но теперь эти стены пали. Больше его ничто не будет сдерживать. Вот почему ты должен уходить отсюда.

— Так кто должен явиться сюда, отец? — спросил Грегор, охваченный любопытством. Вильгельм с трудом приподнялся на кровати, и его морщинистое лицо оказалось прямо напротив сыновнего.

— Смерть, — почти неслышно прошептал старик.

В этот момент послышался грохот, и отец и сын обернулись. Тяжелую дубовую дверь сорвало с петель, и она упала на пол, выдернутые крепления с лязгом покатились по полу.

Воздух в спальне мигом выстыл, а вместе с холодом пришла вонь могил и застарелой крови. Трепещущее пламя свечей померкло, на пороге спальни возник темный силуэт, и только глаза двумя кладбищенскими огнями сияли на скрытом в тени лице.

Ужас впился в самое сердце Грегора, как ледяной клинок. Юноша чувствовал, как в легких замерзает воздух, как в жилах сворачивается кровь, как колени начинают предательски дрожать.

Он понял, что не может отвести глаз от огоньков, сияющих на лице черной тени, завороженный, как пичуга под взглядом змеи. Вильгельм за его спиной сумел назвать этого жуткого призрака по имени.

— Сиббечай… — протянул старик дрожащим голосом.

Тень взглянула на него светящимися глазами и поплыла вперед. Тусклый свет озарил гнилую плоть, ветхие одежды и костлявое тело. Лицо вампира, похожее на череп, исказила зловещая ухмылка, высохшая кожа губ натянулась, обнажая сверкающие, по-звериному длинные клыки.

Увидев, как вампир бросился вперед, Грегор пришел в такой ужас, что паралич, сковавший его тело, отступил, и юноша вытащил клинок — шелест стали о выделанную кожу, привычно-нормальный, неожиданно придал ему сил.