Старый патриарх потянулся к холодной крышке каменного саркофага и ухватил меч, лежащий поверх скульптуры Гельмута Клаузнера. Прохладная рукоять показалась старику ледяной.

Он развернулся, намереваясь оказать Матиасу хоть какую-то помощь в бою, но в этот момент его левую руку обжег совсем иной холод. Вильгельм охнул от боли — пальцы Сиббечая сжали его, как тиски, ломая кости.

— Книга, — прошипело жуткое чудовище.

Из дыры в его груди, оставленной благословленной пулей охотника, сочилась густая черная жидкость. Даже пуля из чистого серебра, освященная в Великом соборе Зигмара, смогла только оглушить вампира. Если выстрел Гельмута Клаузнера почти полностью парализовал Сиббечая, то пуля Матиаса Тульманна задержала лишь на несколько минут. Вампир оскалил клыки и стиснул пальцы крепче, переламывая все кости в руке Вильгельма.

— Где моя книга? — повторил Сиббечай, и в его кошмарных глазах полыхнула бешеная злоба.

Боль стала невыносимой, и старик рухнул перед вампиром на колени. Сиббечай сжал руку еще сильнее, сломанные кости заскрежетали друг о друга, и Вильгельм выронил меч предка. Тяжелое оружие лязгнуло о мраморный пол.

— Ты никогда ее не найдешь! — рыкнул старик, поднимая упрямый взгляд на немертвого.

Ослепленный яростью, Сиббечай отшвырнул Вильгельма к саркофагу с такой силой, что хруст собственного позвоночника патриарх расслышал даже сквозь лязг клинков, доносившийся с лестницы. Вампир склонился над ним, обнажая по-крысиному длинные клыки.

— Ты расскажешь мне, — заревел он, — живой или мертвый!

Матиас в отчаянии отразил атаку Антона, уводя вражеский клинок в сторону. Сила удара отдалась ему в руки. Улучив мгновение, охотник оглянулся на помощника. Штренг понимающе кивнул и вытащил из поясной сумки небольшой фиал из цветного стекла.

На лице Штренга отразились ужас и неуверенность, когда он бросился вперед и выплеснул содержимое пузырька. Жидкость обожгла Антону левый бок, плоть задымилась, кожа пошла пузырями, и вампир заверещал от боли. Не медля, Матиас замахнулся и нанес удар, вложив в него всю силу, отсекая Антону руки и снося голову с плеч. Изуродованный труп сполз по стене, а голова укатилась вниз по лестнице, в усыпальницу.

Охотник на ведьм глубоко вздохнул, пытаясь перевести дух.

— Если так и будешь баловаться с подобными штуками, то однажды тебя укокошат, — проворчал Штренг, отпихивая труп вампира от стены ногой.

— Я хотел приберечь Слезы Шалльи для второго, — прохрипел Матиас и, собравшись с силами, бросился вперед по ступеням, держа меч наготове.

Он обнаружил некрарха склонившимся над изломанным телом Вильгельма. На запястье вампира темнела глубокая рана, из которой сочилась вязкая черная кровь. Услышав шаги охотника на ведьм, Сиббечай обернулся. Матиас ощутил, как его окутывает застарелая злоба чудовища, пытаясь лишить храбрости и выдержки.

Он моргнул, отгоняя сиюминутное наваждение. Он уже пережил это однажды — когда стоял, охваченный сомнениями и отчаянием, лицом к лицу с Эразмом Клейбом, когда сила его воли служила единственной защитой от темных чар врага, а единственной броней была вера в Зигмара. Матиас не проиграл тогда — не проиграет и теперь.

Охотник заставил себя пойти вперед, заставил собственную руку поднять клинок. Слова будто сами полились изо рта, и, лишь договорив, Матиас понял, что цитирует защитную молитву. Вампир отстранился от изувеченного старика, и на его костлявом лице обозначилось удивление.

— Я столько убил таких, как ты, что уже сбился со счета — насмешливо сказал он. — Если ты уйдешь сейчас, то я, пожалуй, оставлю без внимания твою убогую эскападу.

Матиас сделал еще один шаг вперед.

— Этот клинок уже прикончил одного кровососа сегодня, — ответил он. — И жаждет прикончить второго.

Сиббечай отступил, гневно ощерившись. Его светящиеся глаза уставились в глаза охотнику, выискивая хоть каплю страха, хоть отголосок слабости. Так и не найдя ничего, вампир раздраженно зашипел.

— Стоило бы объяснить тебе всю глупость подобной бравады, протянул он. — Но я не стану отрицать, что у тебя есть небольшой шанс ранить меня этой побрякушкой. — Вампир указал на поваленную кафедру, дожидаясь, что Матиас обернется. Но тот не поддался на уловку, и Сиббечай надменно продолжил: — Здесь нет ничего, ради чего стоило бы идти на такой риск. В конце концов, боги удачи — капризные создания. — Тьма вокруг Сиббечая сгустилась, и он скользнул обратно к стене. — Но помни — за каждым рассветом снова приходит ночь.

Матиас бросился вперед — он сообразил, что, не позволив себе отвлечься на более примитивную уловку, он все же поддался мягкому, обезоруживающему тону Сиббечая. Заслушавшись негромкой шипящей речью, охотник на ведьм подрастерял бдительность, и теперь вокруг вампира заклубились и забурлили потоки тьмы, сгустились тени из уголков усыпальницы.

Матиас рубанул темное облако мечом. Почти сразу же над его головой промелькнул жуткий силуэт костлявой летучей мыши с черными крыльями и похожей на череп мордой, туго обтянутой лысой шкурой. Усыпальницу наполнило издевательское хихиканье.

Мышь сделала два круга по залу и улетела вверх по лестнице, легко увернувшись от Штренга, замахнувшегося на нее арбалетом. Наемник разразился ей вслед цветистой бранью, задействовав весь свой немаленький запас проклятий.

Матиас подошел к изломанному телу Вильгельма Клаузнера. Лицо старика залила кровь, густая и потемневшая от разлива желчи. Еретик или просто заблудший слуга Зигмара — теперь патриарх будет отвечать перед судией, стоявшим выше тех, к кому мог отправить его Матиас. Заметив, как шевельнулись губы старика, охотник на ведьм наклонился и услышал слабый шепот:

— Спа… спасибо… Спасибо… за то… что спас… Антона…

— Он упокоился с миром, — заверил умирающего патриарха Матиас.

— А что… с… Грегором? — спросил Вильгельм, и его голос наполнился отчаянием.

— Твой сын будет жить, — ответил охотник.

Он понятия не имел, так это или нет, но молился, чтобы его слова оказались правдой. На лице старика промелькнуло удовлетворение.

— Все было ради них, — проговорил он, и его глаза наполнились слезами. — Я пошел на все это ради них… нарушил традицию и положил всему этому конец. — Вильгельм поднял взгляд на охотника, и к слезам примешался глубокий стыд. — Я… Я знаю, что должен был… ради Зигмара… и ради простых людей… но все было… ради них…

Матиас пристально взглянул на старика, пытаясь понять, что тот имеет в виду.

— Ри… Ритуал, — объяснил Вильгельм и закашлялся, выплевывая сгусток крови. — Их никогда не было… шесть. Их было… семь. Заклинание требовалось подпитывать… Требовалось подпитывать. Оно питалось деревьями… жизнью деревьев. Но ему необходим человек, чтобы направлять… ему нужно было высасывать жизненные силы из человека.

Старик снова зашелся кашлем. Матиас понял, о чем тот пытается сказать. Слова патриарха многое объясняли — и так называемую порчу, и его собственное раннее старение. Все уходило на подпитку некоего языческого заклинания. И Вильгельм вознамерился не дать этой жуткой традиции пожрать его сыновей, как она пожрала его самого.

Патриарх приподнял голову, и на его лице появилась отчаянная мольба.

— Сиббечай не… не смог заполучить… книгу… — Он прикрыл глаза, ощущая новый всплеск боли. — Ее… нельзя было… держать здесь. Но я не… смог… ее уничтожить. Я отослал ее… прочь… в Вуртбад. Ищи… ищи книгу… в Вуртбаде. Она там. — Голова старика обвисла. — Прости ме… — выдохнул он, но слова превратились в предсмертный хрип.

Матиас опустил ему веки и смерил изломанное тело взглядом, не зная, что и думать. Он не понимал, как Клаузнер умудрялся жить с такой смесью благочестия и ереси в душе, и сомневался, что когда-либо сумеет понять.

— Может, он и был ублюдком, убийцей и еретиком, — как обычно, грубо прокомментировал Штренг, — но умер как настоящий воин. Здесь тела жечь будем, Матиас? — спросил он, обводя рукой усыпальницу.